What Was Given

***

Первое, что подумал Индро, увидев встреченного панича, — могут ли мужчины быть настолько приятными взгляду? Даже когда лёгкие сжались, а язык вдруг утратил всякое послушание перед благородными Радцигом и Ганушем, взгляд всё равно упрямо возвращался к нему — к прямой, словно вытесанной, осанке, к этой чуть насмешливой, будто созданной для вызова, улыбке. Словно он сам собой собирал на себе весь свет — и ничуть не смущался того, что мир вокруг меркнет. Уже через мгновение родилась и вторая мысль, простая и беспощадная: напыщенный гусь. Гоготливый, противный, до смешного жадный до внимания. Наверное, именно поэтому ему и позволено быть таким — ведь сама природа, щедро одарив лицом, не поскупилась на гордыню, чтобы уравновесить редкий дар. Позже всё стало ещё хуже: пан словно нарочно преследовал его, мелькал тут и там, точно сама судьба решила испытывать терпение. Он жал словом, словно клинком, — больно, умно, с ехидной усмешкой человека, уверенного в своей власти. И это бесило. Бесило до такой степени, что впервые за всё время боль по дому, по родной земле и по прошлому отступила перед этим новым, странным чувством, похожим на ярость. Пусть ненадолго, но именно оно заставило дышать свободнее. Индро сам удивился, как легко стало в груди, когда рядом оказывался этот несносный Ян Птачек, будто нарочно выводящий его из равновесия. Победа над ним, пусть и почти случайная, но совершенно точно заслуженная, принесла вдобавок ещё и чуть ли не запретное удовольствие. Пальцы, всё ещё напряжённые, сжались на кончике выигранного лука, медленно провели по гладкому дереву, словно по загривку коня, и на губах отразилась тень торжествующей улыбки. Это было то чувство, к которому он не был готов — острое, тёплое и мучительное. Индро не сразу понял, что дрожь, пробежавшая по мышцам в ответ, была вовсе не от усталости и напряжения, а от чего-то совершенно иного. Третья мысль пришла внезапно, будто споткнулась на пороге восприятия, — настолько чужая, что к двум прежним не клеилась совершенно. В корчме, куда Соловей, видно желая хоть как-то загладить неосторожное напоминание об отце, повёл их выпить, где пахло пивом, дымом и галдели бездельные зеваки, каким ещё совсем недавно был сам Индро. Он нехотя согласился сыграть со стражником партию в кости — лишь чтобы наконец занять руки, а не голову. И вот там, за соседним столом сидел он. В светлом пурпуэне, ослепительно неуместном среди копоти и серости, с нелепо огромной тарелкой куриных ножек — словно человеку его статуса и вправду непозволительно брать меньше. Он занимал край стола, но всё его одиночество чувствовалось на другую половину пространства. Взгляд — рассеянный, скучающий. Тот, что привык смотреть сквозь людей, как поверх пруда, не отражаясь в нём ни на миг. Индро едва ли успел заметить, как хотел подойти — предложить игру, обменяться фразой, жестом, хоть чем-то, что сократило бы эту зияющую пустоту между ними. Но стоило встретиться взглядами — и желание рассыпалось. Невзлюбил — слово слишком мягкое, чтобы описать, как он смотрел. Там не было ни злобы, ни презрения, лишь усталое неприятие, будто Индро был не человеком, а досадным недоразумением, которое тому приходилось терпеть на своих улицах. Плетью обуха не перебить, как и не примириться с кем-то противоположным тебе одной кружкой пива. Он отвёл глаза первым. Теперь оставалось одно — держаться подальше, не попадаться под горячую руку, не мешать господину в его скуке. Потому как после двух проигрышей ни один здравомыслящий не полез бы добиваться третьего — особенно, если цена его могла быть выше лука и гордости. Следующая мысль врезалась в голову так резко, что всё, что было раньше, разбилось щепками; Индро сам не мог понять, откуда взялся этот жар — то ли от собственной глупости, то ли от какой-то внезапной горячности, но он вспыхнул настолько, что не смог припомнить момента, когда чувствовал нечто подобное. Попался. И под руку, и на глаза, сам влез в это со всей страстью. И ведь он был так близок — ещё миг, и надрал бы задницу этому дерзкому брехуну, показал бы, что его благородной морде давно не отвечали по-настоящему. Если когда-либо вообще отвечали. Внутри кипело что-то неспокойное — бегало гуськом по затылку, щекотало лопатки, заставляло глаза щуриться от раздражения. Нечто слишком сильное, чтобы назвать просто злостью. Больше, чем досада, но ещё не ненависть. Если бы их не разняли… Он бы с удовольствием разбил этот вздёрнутый до небес нос — просто чтобы увидеть, способен ли пан Птачек хоть раз потерять своё идиотское выражение лица. И вот теперь, когда он держал его на окровавленных руках, а внимание, только что прикованное к хрипящему, захлёбывающемуся половцу, вдруг сместилось на лицо Яна — бледное, искажённое, — Индро, будто опомнившись, ощутил нечто иное. Не гнев, не торжество, а чувство, которому не находилось названия. Словно сама кровь ударила ему в виски и заставила сердце стучать не от ярости, а от боли. Золотистый пурпуэн висел надорванным, рубаха сбилась вбок, и на светлой коже, где прежде играли солнечные блики, теперь проступали красноватые следы — чужие пальцы, грубые, оставившие отметины. Мир, казалось, сузился до этих пятен — до их обидной яркости, до того, как пан, измотанный, едва держался. Чуть раньше внутренний зверь не дал Индро ни мгновения на размышления — всё произошло прежде, чем разум успел осознать. В ту самую секунду, когда он понял, что этот человек — его пан, благородный и гордый, — сипит, задыхаясь от грубости чужих рук, вспыхнуло нечто первобытное, неотвратимое, подобное вспышке молнии в самую безлунную ночь. Лук поднялся сам собой, будто был продолжением его воли, его гнева, его немой молитвы о возмездии. Тетива натянулась послушно, и стрела, сорвавшись с неё, пронзила с таким свистом, словно рассекала не только плоть, но и дарованное Господом дыхание. Она вонзилась в горло противника, мгновенно оборвав хрип и жизнь, и на миг всё вокруг будто погрузилось под воду. Затем тишину смели крик, звон металла, и вязкий, глухой звук, с которым сталь входила в живое тело. Он даже не помнил, как схватил кинжал, который и не думал брать на ненавистную охоту. С другой же стороны, сил хватило бы и на то, чтобы голыми руками свернуть тому шею. Когда всё стихло, клинок в его руке был вымазан до самой рукояти, и ладони, липкие, тяжёлые, казались чужими. Он глядел на них — и не узнавал, не помнил, в какой миг перестал быть собой. — Отпусти, — голос Птачека изменился, то ли в недоверии к убийце, то ли не выдержав собственной слабости. Ладонь его, судорожная и исцарапанная, быстро легла на макушку — будто хотел прикрыть то, чего никто, ни один живой человек, не должен был видеть. — Иначе... Да, именно поэтому, понял Индро уже потом. Именно из-за этого он и убил их. Не из долга, не из ярости, даже не из жалости — а из страха. Стоило только представить, что случилось бы, узнай хоть один из врагов, хоть краем глаза увидь они то, что он сам увидел… От одной мысли кровь в жилах леденела. Не хотелось даже думать. — Давно у тебя… это? — спросил он негромко, почти шёпотом, всё ещё не отпуская, фривольно игнорируя приказ. Его ладони, сжатые на спине пана, будто не подчинялись — удерживали крепко, не давая опуститься на землю. Взгляд невольно скользнул ниже — к сбитой рубахе, к неровной линии ворота, и Ян, будто ощутив его всем телом, резко опустил руку, стискивая распущенные завязки. Тело под ладонью напряглось. Не от боли, а будто от стыда, от того, что его поймали в этой хрупкости. — Растрещишь теперь всем? — в голосе снова проступила привычная надменность — слишком ломкая, чтобы верить. Совесть, тяжелая, как цепь, сомкнулась на сердце. За кого он его принял? Надо быть последним дураком, чтобы — после того, как он собственными руками вырвал ради этой тайны несколько жизней — выдать её хоть одним словом. — Извините, — негромко произнёс Индро, виновато склоняя голову. Глаза, вопреки воле, всё же скользнули — на одно короткое, почти нечаянное мгновение — по кончикам ушей: прижатым, вздрагивающим, едва различимым под чужими пальцами. — Насколько сильно вас ранили? Птачек вытянул правую ногу, осторожно пошевелил ею и тихо шикнул: сквозь тёмную ткань проступили несколько густых, тяжёлых капель крови, расплывшихся неровными кругами. — Если... — начал он, будто собираясь возразить, что дойдёт сам, но Индро опередил его лёгким, решительным движением. — Стой! Ян нахмурился, едва заметно качнул головой, но, видно, побоявшись падения, всё же уступил. Его пальцы вцепились в чужие плечи — крепко, с упрямством человека, который до последнего не желает показывать правду. — Доберёмся до лагеря, пане, — выдохнул кузнец, прикидывая вес. Сил у него было достаточно, но не доводилось ещё нести на руках того, кто равен ему ростом. А оступиться с раненым дворянином на руках — значило потерять не только равновесие. — Потерпите немного... Он ожидал, что сейчас прозвучит что-то едкое, благородно-язвительное — оборонительная насмешка, за которой можно было спрятать неловкость. Но тот лишь стиснул губы и промолчал. Руки его больше ничего не скрывали. Не могли. И уши — живые, нервные, то поднимающиеся, то слегка прижимающиеся к голове. Пушистые, вытянутые к кончикам, с мягкими, почти прозрачными кисточками, они были того же цвета, что и волосы — пшеничные, солнечные даже в начинавшихся сумерках. Когда Ян пытался прижать их — будто желая заставить исчезнуть — то становился похож на испуганную кошку, тщетно пятящуюся от раската грома. Позволив себе ещё миг дерзости — и убедившись, что дорога впереди ровна, — Индро опустил взгляд ниже, к вырезу рубахи. С этого ракурса видно было больше: на груди — короткие, густые, лоснящиеся волосы, похожие на шерсть, мягко переливающуюся при неровном дыхании. Там, посередине, у самой впадины, они образовывали смутное подобие сердца. От одного взгляда на него пальцы почему-то непроизвольно сжались. — Не смей уронить, раз уж взялся, — слова вернули в реальность. Он только успел кивнуть в ответ, не доверяя голосу и продолжил всматриваться в дорогу. Как ни странно, тяжести он не ощущал до самого лагеря. — Я поищу повязки, — сказал Индро, выпрямляясь. Он отошёл на шаг от Яна, усаженного на толстое, сухое бревно, наблюдавшего пристально, с тем недоверием, каким кошки одаривают каждого, кто посмел приблизиться без разрешения. Казалось, подойди он ближе вновь — и зрачки пана вытянутся в тонкую полосу, а сам он, не выдержав, зашипит. В этой мысли, почти кощунственной, не было ничего пугающего. Напротив — она вызвала внутри лёгкий трепет. Индро тихо хмыкнул, копаясь в сундуке, стараясь не смотреть в ту сторону, откуда чувствовался настороженный взгляд. — Ваша светлость не против? — спросил он, нащупывая одной рукой чистые повязки, а другой — одну из спиртовых настоек, приготовленных накануне. Повезло. Настой оказался целым, хоть и с запахом, от которого щипало глаза. Он ожидал, что пригодится самому — после неудачного падения или случайной раны. И всё же радость от того, что знания по алхимии не пропали даром, вдруг показалась почти детской. — Тебе смешно? — с прищуром спросил Ян и, неверно истолковав выражение лица, мгновенно накрыл ладонями острые уши. Чёрт побери. Индро даже не заметил, как тот вспыхнул от недовольства: побагровел, нахмурился, словно мальчишка, пойманный на чём-то запретном, и, кажется, был готов провалиться сквозь землю. Пара десятков вопросов, что крутились на языке, рассыпались. Пан не выглядел ни напуганным, ни сердитым — скорее ошеломлённым, застигнутым своей уязвимостью врасплох. Неважно. Сейчас — точно не время для расспросов. — Нет, — бормотнул Индро, предельно осторожно протягивая отвар в белёной глиняной склянке. — Выпейте. Он сказал это коротко, почти сухо, словно просьба могла рассыпаться, если в ней будет хоть слово лишнее. — Отрав... — начал было Ян, но кузнец оборвал его на полуслове. — Стал бы я тащить вас за семь вёрст ради этого? — резко перебил он, и от сдержанного раздражения брови его сошлись, кожаная перчатка натянулась, а глина жалобно скрипнула под пальцами. Он повторил: — Выпейте. Птачек на миг опешил. Словно не ожидал, что на него можно повысить голос. Но, встретившись взглядом с Индро, всё же взвесил услышанное и принял настой. С непрошеным чувством удовлетворения кузнец наблюдал, как тот делает первый глоток. Густая жидкость заструилась по горлу, и Птачек, поморщившись, всё же допил до дна. Сразу после Индро осмотрел ранения тщательнее. Щёки, шея, даже кисти бледных, благородных рук — всё было исцарапано, покрыто мелкими порезами и ссадинами. Казалось, на нём не осталось ни клочка, который не был бы потрёпан. Следы на запястьях говорили сами за себя — в плену пан не был паинькой. И не потому что боялся за жизнь, а потому что боялся, что кто-то увидит. Что поймут, что именно он скрывает. Индро, опустившись на колени, прикидывал, куда прежде всего наложить повязку, и вдруг, как по наитию, вспомнил — насколько чудно Ян дрался тогда, у корчмы. Ему думалось, что просто показалось, что разгоряченная неприязнь дорисовала негожие для вельможи свойства. Но тогда.. тогда он избегал захватов, словно самого огня, пропускал удары, которые легко мог парировать. И теперь всё складывалось в единую картину. Где-то под рёбрами неприятно шевельнулось чувство — то ли сожаления, то ли досады на собственную слепоту. — Мне... — начал он как можно спокойнее, — вам придётся спустить шоссы, пане. Ян мгновенно вскинул взгляд. Губы его сжались в тонкую ниточку, а ноздри чуть раздулись, точно от возмущения. И всё же в этом было что-то... невыносимо настоящее. Почти очаровательное. — Дай сюда, — шикнул он, протягивая руку к светлой ткани. — Сам управлюсь. Он попытался потянуться вперёд, но едва согнул колено, как лицо его мгновенно побледнело. Ни стона, ни крика — только звучный, выдохнутый в тишину воздух, и рука, что замерла на полпути. Кисточки на ушах дёрнулись. — Всё же не стоит марать руки крестьянской работой, — немного мягче отозвался Индро, протягивая руку к завязкам. Нечто нехорошее, щемящее потянуло сами ладони, делая их в разы тяжелее. Будто он собирался не лечить рану, а совершить что-то непотребное. — Поверх вяжи, — заупрямился Птачек. — Крови — всего ничего... вон, два пятна. Он уверенно кивнул в сторону потемневшей ткани, где алые бутоны действительно не расползались сильнее, чем полчаса назад. Индро чуть не вздохнул — от досады, от внезапной нежности, от смешного чувства уважения к этой нелепой, безрассудной гордости. — Будь по-твоему, — произнёс он почти примирительно. Как ни ожидал он привычного ворчания, Ян не обронил ни слова за всю перевязку. Тишина, установившаяся между ними, была странной — почти такой же, как накануне, когда пан, вопреки обещаниям напоить кузнеца, сам осушил бурдюк вина и велел ждать рассвета под пологом. На этот раз им хотя бы свезло с погодой. Ведь если бы к ночи снова пошёл дождь, сырость наверняка сыграла злую шутку, а Птачеку не хватало лишь лихорадки. Прошло несколько часов — и даже птицы стихли. Только кроны, шурша листвой где-то над головой, напоминали, что мир ещё существует. Кобыла, видно испугавшись, ускакала в сторону города и так и не вернулась. В том, конечно, её вины не было, только вот для них это означало одно: — Придётся заночевать здесь, — наконец сказал Индро, поправляя ткань навеса. — А с рассветом глянем, как раны… Он на миг запнулся, заранее готовясь к горделивым выкрикам, но Птачек лишь кивнул — почти виновато, — и позволил ему договорить. — Либо я доберусь до ближайшей деревни за помощью, либо доковыляем с божьей милостью. — Хорошо, — ответил Ян, почти беззвучно. — С рассветом решим, значит. Чем дальше, тем сложней. И всё же, как бы он ни пытался сохранить видимость прежней праздности, избежать разговора становилось всё невозможней. Рано или поздно придётся назвать вещи своими именами. Не подобает пану с... лисьими, или, будь они прокляты, какими угодно иными ушами, появляться в ближайших деревнях. Неровен час — местные выйдут с вилами да факелами. Кто станет разбираться, что за юноша это, в золочёных одеждах, весь перешибленный со звериными чертами? Сочтут нечистым. А ведь… может, так оно и есть? Мысль была не из тех, что легко прогнать. Индро чувствовал — язык вот-вот начнёт зудеть, будто от чесотки, от желания сказать что-то вслух и не сметь этого сделать. Он резко поднялся с пенька, сбивая пыль с колен, и коротко бросил: — Схожу ещё за хворостом. Птачек, будто кожей ощутив нарастающее раздражение, чуть встрепенулся. Не знал только, что злился тот вовсе не на него, а на самого себя — за беспокойство, за глупое волнение, за мысли, которых не должно быть.