What Was Given

***

Вереница догадок шла одна за другой, спутывалась, рассыпалась, и всё же не давала покоя. Надо же было так — одним из немногих остаться вживых после Скалицы, извернуться в огне и крови, а потом столкнуться с... чем? С кем? Под пальцами треснула сухая ветка, звонко, словно в подтверждение мыслям. Вторая рука чуть не переломила пополам всю собранную охапку — слишком крепко он её сжал, набрав хвороста, пожалуй, на неделю вперёд. Где-то неподалёку раздался рык — низкий, хрипловатый, гончей. Пёс волок за шкирку увесистого зайца, вцепившись зубами намертво. Даже в тени, среди тонких лучей лунного света, в его взгляде не было ничего хищного — лишь преданное ожидание доброго слова. — Умничка, Барбос, — мягко сказал кузнец, принимая добычу из его пасти и опуская тушку на сухой опад. — Вот.. хороший мальчик… Ладонь, по быстро усвоенной привычке, скользнула вдоль шерстистой макушке, задержалась за болтающимся ухом. Пёс довольно прищурился одним глазом, облизнулся и, казалось, уже готов был снова сорваться с места. — Рядом, — велел Индро, едва опередив порыв своего молчаливого товарища. — На сегодня хватит... всем нам. Он выпрямился, набрав в грудь прохладного воздуха, и, окончательно решившись хотя бы начать разговор — ради общего блага, а чуть больше, пожалуй, из собственного любопытства, — прибавил шаг. Не было проку в том, чтобы и дальше вариться в собственных догадках. Огонь в кострище догорал, лениво шевеля углями. Ян сидел неподвижно — лицо его было освещено неровным светом, и в глазах отражалось не столько беспокойство, сколько очевидная каждому усталость. — Нужно бы поговорить, — увесистая охапка с хрустом упала возле круга чернёной земли. — Отказываюсь, — резко, почти отозвался Ян, но, помедлив, точно первое он сказал в шутку, добавил: — без вина. Индро едва не усмехнулся. Похоже, время действительно умело притереть между собой даже тех, кто днём ранее едва не перегрыз друг другу горло. — В таком случае вашему благородию свезло, — тихо произнёс он, — что его паж... — слово, когда-то колкое, теперь прозвучало почти тепло, — прихватил с собой пару бутылей. Ян не преминул скривиться — по привычке, будто не желая признавать, что предложение ему по душе. И всё же, стоило Индро сорвать сургуч и протянуть вина, как пан, не произнеся ни слова, потянул руку. — В захудалой корчме и то лучше, — буркнул тот, чуть уловив запах, и уши его нервно дёрнулись, острыми концами отходя назад. На фоне тёмно-синего леса, когда между ними огонь костра рвался к небу тонкими языками пламени, кожа его казалась ещё прозрачнее, чем прежде, а пшеничные пряди — почти нереальными. В этом отсыревшем от росы мраке, вдали от всяких замков и тем более от недосягаемой скалицкой хаты, вокруг вдруг поселилось чувство необычного, тихого уюта. Прежде чем позволить ему окончательно разлиться внутри, Индро и сам сделал несколько жадных глотков вина — кислого, прогоркшего до чуть ли не едкой терпкости. Хотелось поморщиться, но он только процедил сквозь зубы: — Чем богаты… — с легкой улыбкой, которая, впрочем, больше походила на извинение. В иной раз он бы не посмел предложить шляхтичу такое пойло, но Ян позволял — как позволял теперь уже многое, брезгуя лишь ради видимости. За то, что посмел тащить его на руках, Индро был уверен, он ещё схлопочет. — И... — он чуть замялся, присаживаясь на бревно напротив, подбирая слова. Огонь вспыхнул ярче, и отражение его танцевало в глазах напротив — усталых, но внимательных. — Давно у тебя так? Без уточнений. Без лишних слов. Он ожидал чего угодно — рассказа о ведьме, о проклятии, о глупом пари, в которое втянули юного пана; или хотя бы небрежного «с недавних пор». Но точно не ответ, с которым тому будто и не пришлось собираться: — Сколько себя помню, — произнёс Птачек и опустил взгляд в пепел, в алые, сияющие угольки, будто не желал видеть в чужом лице ожидаемое порицание. — Вот как, — протянул Индро и почти одновременно залил неловкость тяжёлым вином. Господи, стоило прихватить шнапса. — Как тебе удаётся прятать… их? Или эти... — он запнулся, подыскивая слово, — ушки, — Ян едва заметно повёл плечами, словно само произношение задевало его, — появляются только в минуты… положим, опасности? Он выбирал слова осторожно, словно ступал по тонкому льду — но разговор всё равно шёл с натугой, как не ехала бы и телега с угловатыми колёсами. Только тащить, выцарапывая глубокие колеи в земле. — Ты и впрямь считаешь, что я их, — Ян недовольно ткнул пальцем в одно из торчащих ушей, едва задевая кончик мягкой кисточки, — могу по желанию убирать? Губы его изогнулись в кривоватой усмешке. — Я полагал, что в тебе больше толку, чем в куриной головушке. Хотелось даже рассмеяться. Пан, при всей своей бледности и ранах, снова язвил — с той самой надменностью, что раньше сводила с ума. Значит, не всё так плохо. — Мои извинения, пане, — всё же сказал кузнец, и тот заметно смягчился, опустив плечи. — Нужно понять, как прикрыть их, пока мы не доберёмся до города. Птачек вдумчиво хмыкнул, будто рассуждая вовсе не над заданным вопросом. Так или иначе, торопить его было ни к чему. — Не боишься меня? Это спрашивал он — человек, что едва мог самостоятельно подняться с места. И звучал так, точно он напрочь сбит с толку. Да и, откровенно признаться, страх он внушить мог бы с трудом — даже с этими чёртовыми ушами выглядел он скорее… трогательно. Почти мило. — Дрожу от страха. Ян сощурился, и на мгновение показалось, что глаза его действительно стали кошачьими — внимательными, пронизывающими. Они, отражая собой взлетающие искорки от разгорающегося костра, будто впитали несколько золотых крапинок и в себя. — Охотно верю, — вино, кажется, медленно побуждало к разговору. — Как рассветёт, придётся поискать в половецком лагере мой обод... Я был слишком... удивлён, чтобы думать об этом, когда ты протыкал своим мясницким ножом тех двоих. — Стоило оставить их в живых? — равнодушно отозвался Индро. Ни в голосе, ни в лице не дрогнуло ничего — смерть, совершённая им, была не виной, а выбором. Единственно возможным. — Не думаю. Точнее... ты прав, — Ян потёр переносицу. — Нельзя, чтобы кто-то знал о моей... особенности. Именно. Ровно это же и щёлкнуло в голове в тот самый момент, когда он выпустил первую стрелу. Тогда руки его впервые не дрогнули. — А я? — тихо спросил Индро, чуть наклонившись вперёд, сам не зная, серьёзен ли был его вопрос. — Казните и меня, ваша светлость? — Как только докрячишь меня на своём горбу до Ратае — сразу же, — без тени улыбки ответил Ян. Они замерли. Долгое, почти мучительное мгновение оба всматривались в лица друг друга — выискивая там хоть намёк на шутку, на правду, на спасительный смех. Неужели? — Обод они бросили у того места, где меня связали, — первым нарушил тишину Птачек, кивая в сторону. — Цветом — как солома, с палец шириной. Узнаешь его сразу. — Так значит... — Да, — Ян будто признавался в чём-то постыдном, — им я и прижимаю, — следующее слово далось заметно труднее, — уши. А потом прикрываю волосами, — он хмыкнул, нервно дёрнув плечом. — Повезло хотя бы, что не чёрные… иначе пришлось бы таскать шляпы каждый божий день. То прозвучало почти как жалоба. Настоящая, человеческая, не опостылевшая претензия. Вино уже не казалось таким кислым, и Индро, чувствуя, как в груди теплеет, позволил себе ещё один глоток — длиннее, чем нужно. — А у тебя слух острый? — любопытство внезапно одолело скромность, и Птачек снова поморщился, будто учился говорить о себе впервые в жизни. — Когда вот так, — он указал на макушку и, словно желая доказать их подлинность, чуть шевельнул ушами. — Конечно. Ты вообще видел их? И снова в голосе проскользнуло обычное человеческое недовольство. Но теперь уже почти игривое — будто он и сам не замечал, что возвращается к себе прежнему. — Видел, — ответил Индро. Он наконец позволил себе посмотреть прямо — не без помощи хмеля. — Красивые. Заминка, слишком короткая, чтобы успеть пожалеть о сказанном, и всё же достаточная, чтобы понять, что сказал лишнее. И пока в него не полетел полупустой сосуд, он вскочил, делая вид, что всё происходящее не выходило за рамки дозволенного. — У нас столько крольчатины, — пролепетал он, указывая куда-то за спину, в сторону ящика с припасами, — не против, если сварю с овощами? Ян мотнул головой, не глядя. Лицо его снова застыло — будто от того странного напряжения, когда не знаешь, как отреагировать. — Делай что хочешь, — коротко бросил он. Индро кивнул, повернулся к очагу, а в груди всё равно что-то подпрыгнуло. Красивые. Даже подумать об этом казалось безумием — не то что сказать вслух. Следующие три четверти часа вновь застлала тишина — мягкая, неторопливая, нарушаемая лишь потрескиванием костра да звоном ножа, разделывающего коренья и мясо. Пан, разумеется, помощи не предложил. Лишь единожды поднял пустой сосуд, и Индро без слов передал ему новый. Пусть лучше пьёт и забывает — чем снова ощутит стыд или, не приведи Господь, собственную беспомощность. Завтра, если на то будет воля Всевышнего, он дотащит того до Ратае, а там всё пойдет своим чередом. Когда жаркое наконец дошло, и над костром потянулся ароматный, густой дымок, Индро не удержался — протянул миску и всё же позволил себе ещё один вопрос, мигом собравшийся на языке: — Так ты и чуешь лучше других? — Откуда мне знать, — хмыкнул Ян, хватая за край миски, — если по-другому никогда не… «чуял»? Он втянул воздух, принюхиваясь, и на миг стал похож не на опасного хищника, а на крольчонка, забавно шевелящего носом. Вино сделало своё, и Индро не удержался — хохотнул в кулак. — Эй! — возмутился пан, приподнимая бровь. — Так если добычу ты и носом чуешь издалека, — поддел кузнец, — выходит, в охоте сплошное жульничество! Птачек чуть не поперхнулся куском мяса и, кашлянув, вскинул взгляд. Щёки его вспыхнули так, что едва не соперничали с пламенем. — Скажи ещё, — буркнул он, — что мишень мне виднее из-за зоркого глаза — и я больше никогда не стану соревноваться с тобой, недостойным! Индро рассмеялся уже вслух. Смех прозвучал неожиданно мягко, искренне, без вызова. Даже Ян, уткнувшись взглядом в миску, позволил себе короткую, расслабленную улыбку. — Кто виноват, что тебе не досталось того, что досталось мне? — усмехнулся он. — И вообще... не дар это никакой. Настоящее проклятье. Разговор, простреливший внезапной горечью, свернул в сторону так резко, что воздух будто встал в горле. Ещё миг назад хотелось смеяться, поддевать, обмениваться улыбками — и вот уже не ясно, что сказать. Как же сложно. — Кто тебе сказал? Птачек отставил миску с недоеденным кроликом, не ответив. Будто вопрос был лишним, будто и спрашивать об этом не следовало — как о чём-то, что известно всем и оттого бессмысленно обсуждать. — Кажется, я выпил слишком много, — произнёс он после короткой паузы, поднимаясь и стараясь не опираться на раненую ногу. Он дошёл до лежака — того самого, на котором накануне отдыхал ещё здоровый — и осторожно опустился, шипя сквозь зубы. — Я спать, — коротко бросил Ян, не слишком удобно сворачиваясь на боку. Индро лишь кивнул. Мысль, теперь слишком навязчивая, не отпускала, если бы он подоспел раньше — ничего этого бы не случилось? Если бы он только успел... не было бы ни этой слабости, ни признаний, ни чужой боли — ничего. Может быть, это было бы проще. Вино обожгло губы, а сожаление — сердце. Индро долго сидел, не в силах решить, что было правильно, а что — нет. Пальцы невольно отбивали ритм по бедру, и всякий раз, когда внутри поднималось желание обернуться — проверить, спит ли он, — кузнец заставлял себя смотреть в огонь. Время шло. Костёр оседал, тихо лопаясь углями, будто выдыхался вместе с ним. Барбос дремал у края лагеря, изредка поднимая морду — сторожил, как и всегда, надёжно, молча. И не всякий ведь, кто имел звериные черты, был проклят, верно? Точно засиделся. Спина заныла, голова гудела от усталости и хмеля. Он уже собирался подняться, но повернувшись вполоборота, взгляд сам собой упал на свернувшегося Яна. Тот спал неровно, нахмурившись. Повязка на бедре его чуть сбилась, открыв край тёмного пятна вместе с проглядывающим из-за рванины, порезом. Прежде чем успел осознать зачем, Индро уже двинулся. Присел рядом, поправил перевязь, стараясь быть как можно осторожнее. Птачек, даже не просыпаясь, сжался сильнее. Уши едва подались вперёд, дёрнулись — как будто его сторожило второе, звериное «я», то самое, что не спало и охраняло, как Барбос охранял сейчас их обоих. Он не проснулся. Только сильнее насупился, и повел плечами, как от озноба. С затаённым дыханием, Индро коснулся лба — всего лишь проверить, нет ли жара. Не началась ли лихорадка. Пальцы, холодные от ночного воздуха, скользнули по коже — чистой, сухой. Благо. Хотел уже подняться, но лёгкое движение остановило его: Ян, не открывая глаз, схватил его за край перепачканного рукава. Сонная, почти детская хватка — ни просьба, ни приказ, а будто просто желание убедиться, что кто-то есть рядом. Наверное, замёрз. Конечно, замёрз — решил Индро. Костёр далеко, покрывала нет, одна лишь холодная земля да сырость ночи. Поддавшись порыву, он медленно опустился рядом, на самый край тонковатой подстилки. Несколько мгновений бестолковых метаний — остаться так или сделать хоть что-то — и всё же руки сами потянулись к чужим плечам, скованным то ли кошмаром, то ли холодом. Птачек откликнулся слишком быстро: подался ближе, озябший, требовательный, и дыхание его внезапно коснулось шеи мягким, влажным паром. — Удумал на спящего покушаться? — пробормотал он хрипловатым голосом. Индро не успел отпрянуть. Пан лишь крепче прижался, будто к теплу, будто и сам не замечал, как ищет касания. — Повязка смялась, — выдавил кузнец, почти правду. — Не знал, — Ян зевнул, всё тем же сонным, пробирающим голосом, — что для этого надо… обниматься. — Моя вина, — смиренно ответил Индро и сглотнул. Хотелось сбежать — и в то же время остаться. Ближе к этому дыханию, к пойманному солоноватому запаху кожи и к фразам, в которых было столько невнятного. Слова Яна звучали причудливо мягко — тише, чем шелест листвы, и отдающиеся где-то под рёбрами. — Все, кто знает… — начал он, и Индро не сразу понял, о чём речь. — Все, кто знает, зовут это проклятьем. Матушка, кажется, даже рада была убраться подальше от «порочного сына». А дядя… Он оборвал себя на полуслове. Пауза затянулась — такая длинная, что Индро ощутил, как в груди тяжелеет. Не придумав ничего лучше, он положил ладонь на напряжённую спину и провёл по ней — осторожно, почти ласково, будто в подтверждение того, что он слушает. — Кажется, он мечтает однажды упечь меня в монастырь, — прошелестел Ян, невесело усмехнувшись. — Считает, что это Божья кара. Потому и противится моим ночным вылазкам... А что мне поделать, если я с детства исповедуюсь вдвое чаще других? Индро слегка расслабился, прикрыв глаза. Хоть какая-то ясность — и, слава небесам, без следов телесных испытаний. — Ты не виноват, что таким родился, — сказал он так просто, как умел. Пан замер. Пальцы его, до сих пор лежавшие на чужом плече, сжались, смяв под собой ткань изношенной куртки. — Гануш не должен узнать, что ты всё знаешь… — прошептал он. В голосе впервые не было ни заносчивости, ни усталой бравады — лишь тихое, почти робкое облегчение. Будто кто-то наконец произнёс за него слова, которых он ждал слишком долго. — Иначе объявит сумасшедшим. Или того хуже. Постарайся… не выдать себя. — Угу, — коротко кивнул Индро, усилием воли запрещая обнять крепче. Он чувствовал за спиной жар костра, но казалось, грел вовсе не он. Это, другое тепло — человеческое, почти непереносимое в своей близости — медленно расползалось под кожей, вглубь, где билось сердце. — И… спасибо, — едва слышно добавил пан. Боже.