What Was Given

***

Величайшим отличием захваченной бандитами Прибыславицы от кровавой бойни в Скалице была её, как оказалось, почти благая заброшенность. На месте, где когда-то наверняка шумела жизнь, теперь не нужно было думать о защите тех, кто не заслуживал смерти. Здесь её заслуживали все. Оттого стало почти спокойно. Мысли прояснились, и, сощурив глаза, чтобы в них не попали ни грязь, ни чужая кровь, он ринулся в бой — настолько уверенно, насколько позволяли силы. Это не было похоже на случайную стычку с разбойниками или небольшим отрядом половцев. В хаосе битвы он не всегда понимал, куда бежать и кто перед ним: одежда друзей и врагов смешалась, цвета потеряли яркость, расплывались. Приходилось просто верить — что попадает по тем, по кому нужно. Предсмертные хрипы — своих, чужих — звенели у самого уха, будто воздух сам стал пропитанным этим звуком. Индро лишь надеялся, что это не его собственный. Умирать было нельзя. Ровно так же, как нельзя было оступиться, не отомстив. Повстречать Коротышку оказалось почти удачей, хотя назвать это везением язык не поворачивался. Слепая ярость затмила рассудок. Тот, может, и не был виновен в смерти родителей, но прежде не слишком важная вещица, о которой прошлый Индро, пожалуй, и не вспомнил через пару лет — отеческий меч — вспыхнул образом. И теперь каждый, кто держал его в руках, казались связанными между собой красной нитью. Эту нить он намеревался перерезать сам. Силы вернулись, стоило лишь увидеть трусливо мелькнувшие доспехи того, кто когда-то бил себя в грудь в неистовстве превосходства. Раны тут же перестали болеть, дыхание стало лёгким. Коротышка что-то крикнул, но крик утонул в гуле. Хрустнул его нос, потом, кажется, бровь, и Индро уже не слышал, что тот пытался отвечать. Мир звенел в висках, и звук ударов был единственным, что имело смысл. Он бил, пока вокруг всё не превратилось в глухую, тошнотворную какофонию. Только когда его окликнул пан Радциг, а за ним и Борек, шум будто отошёл в сторону, распался на части. Вместе с ним ушла и злость, оставив лишь пустоту. Индро только в этот момент осознал, как вымоталось тело, как дрожат руки. По крайней мере, он отомстил одному… Одному из многих. А Ян? — Да ты ранен, парень, — голос пана звучал будто издалека, и в его взгляде промелькнула тревога, которую Индро уже не успел прочесть — проваливаясь в темноту. Благо, что не обещал Яну вернуться.

***

Навязчивое ощущение, что всё это с ним уже случалось раньше, накрыло внезапно — горячим паром ударило в лицо, следом по коже прокатилось волной озноба. Индро открыл глаза. Рядом, в колеблющемся свете, виднелся знакомый женский силуэт — размытый, будто сквозь туман. На миг ему показалось, что память отшибло напрочь. Или, может, он всё-таки умер? — Ты ангел? — прохрипел он вместо нормального слова. Тереза, вздрогнув, выронила ложку прямо в котелок, где что-то кипело, пахло горечью трав, — и, наспех обтирая руки о и без того перепачканный фартук, подбежала ближе. — Гляди-ка, — выдохнула она с натянутой улыбкой, в которой слышалось и облегчение, и тревога. — Проснулся. Абсурдное чувство облегчения от того, что это была не небесная дева, а старая подруга, заставило Индро хрипло рассмеяться. Смех вышел скрипучим, словно ржавая петля. — Не рада? Тереза поняла, что сил у больного хватает уже и на ухмылки, и на шутки, — и ткнула его в плечо, не удержавшись от улыбки. — Нам так скоро лекарю придётся выстроить отдельную комнату! — сказала она, но тут же всполошилась, вспомнив про отвар. Она подбежала к котелку, помешала варево, вытерла лоб тыльной стороной ладони и продолжила уже чуть спокойнее: — Не знаю, почему, но твои раны, будто у пса, зарастают на глазах. В прошлый раз ты дольше в лихорадке валялся. Пса? Забавно. Он пожелал бы не псом быть, это уж точно. Скорее... Индро прикрыл глаза. Спрашивать, сколько минуло дней, не хотелось. Как и подниматься. Мышцы ломило, в боку неприятно тянуло — видно, тот гад всё-таки задел его своим тесаком. Теперь он знал, каково это — носить на себе раны поглубже разбойничьих. Чертовски неприятно. — Я отдам ему за услуги, — выдавил он, шевеля поочерёдно руками и ногами, будто проверяя, все ли на месте и сможет ли когда-нибудь встать. Тело казалось каменным, затёкшим, чужим после долгого сна. — Пан Птачек всё оплатил наперёд, не занимай голову, — живо отозвалась Тереза. Дерево ложки мерно постукивало о край котелка, пока смысл её слов доходил до сознания. — Он был здесь? Тереза резко обернулась. Половицы под её ногами жалобно скрипнули, по комнате прошёл сухой запах золы. Мгновение она стояла, замершая, с приоткрытым ртом, будто и вовсе не знала, что ответить. — Да так… единожды. Мимоходом, — наконец сказала она, странно махнув рукой, как будто отмахивалась от собственной неуверенности. Он не понял — она сомневается, или просто не хочет говорить. Но даже мысль о том, что Ян заходил сюда, пусть и случайно, отзывалась в груди странной, тихой нежностью. Наверное, заезжал в купальни, а потом — сюда. После. Хорошо. А долг… долг уж он вернёт с лихвой при встрече. Стоило поскорей набраться и сил и явиться к нему в здравии, чтобы не думал лишний раз, что он подолгу переживает сражения. Чтобы не беспокоился некстати. А беспокоился ли? — Я, пожалуй, ещё подремлю. — Постой, коли проснулся, сам выпей лекарства, чтоб мне тебя не отпаивать, — Тереза зачерпнула половником густую, бурлящую жижу, вылила в кружку. Пар заструился, поднимаясь под крышу. Одна мысль о горечи заставила по-детски поморщиться. — Не выдумывай! — сказала она с притворной строгостью, заметив выражение чужого лица. — Тц… — только и выдохнул он, принимая кружку.

***

Несколько следующих часов, а может, и дней миновали в туманном помутнении от отвара и бессилии. Лишь розоватый проблеск уходящего солнца, мелькнувший во дворе перед тем, как дверь снова захлопнулась, да тонкий луч, пробившийся сквозь окно и скользнувший по стене, дали понять, что на улице уже вечер. Открывать глаза не хотелось ещё сильнее, чем в первый раз. Он только успел немного прийти в себя — и тут же снова прикрыл веки, отбрасывая любую попытку что-либо разглядеть. Внутри клокотала отступающая лихорадка, и потому Индро не сразу понял, что шаги, прозвучавшие у порога, принадлежали не Терезе и не Пешеку. Только когда прохладные пальцы коснулись его сложенной на груди руки, он узнал их — неуверенные, но такие знакомые и желанные, что дрожь, пробежавшая по телу, тут же улеглась. Тот осторожно перебрал костяшки — одну за другой, касаясь кончиками пальцев, как будто боялся потревожить. Индро не шелохнулся, лишь внутренне простонал, чувствуя, как от каждого едва заметного касания внутри что-то теплится. Вторая рука опустилась ему на лоб — ровно, уверенно, как будто делала это не впервые. И оттого робость первого прикосновения показалась ещё изумительней. Прикосновения были мягкими, допустимыми, если, конечно, забыть о том, кто их дарит. Но следующее — когда тот ладонью лёг на место, под которым колотилось сердце, прижал чуть сильнее, будто вслушиваясь в биение, — то заставило Индро едва не выдать себя. Дыхание сбилось, кровь, казалось, скопилась в висках. Судя по лёгкому шороху сбоку, пан, заметив изменение, опустился ниже, присел на колени и второй рукой коснулся щеки, будто искал доказательство — не очнулся ли Индро. Притворяться дальше не выйдет. Хотелось лишь открыть глаза, убедиться, что напротив действительно он — Ян Птачек, разбудивший его собственным присутствием. — Научились… врачевать? — почти беззвучно прошептал Индро, выдыхая первое, что пришло в голову. Следом — скрип половиц, отдёрнутые руки и чёткий, узнаваемый ритм чужих шагов по каменному полу. Тереза вошла, пружинисто ступая по полу. А рядом — тяжёлый, будто выдохнутый сквозь зубы вздох Яна. — Снова вы, пане? Голос девушки впервые прозвучал, будто звук рвущейся на сапоге кожи, — резкий, не к месту. Мгновение распалось. Пропал волшебный холодок, и вместе с ним — близость. И пусть Индро хотел для начала прийти в себя перед встречей — он не отрицал, что пан станет снова от него бегать, но тот пришёл сам. И как же теперь стало наплевать на болезненный вид. — Мимо проезжал, — бормотнул Ян, отступая в сторону, как будто хотел отгородиться от собственного присутствия. Доска жалобно скрипнула под его шагом — точно в доказательство, что он стоял здесь и никого не трогал. — Угу, — недоверчиво отозвалась та. Индро всё же открыл глаза. Тереза стояла в проходе, с большой плетёной корзиной, доверху наполненной румяными яблоками — молодыми, спелыми, поцелованными солнцем. Она поймала взгляд, неловко метнула глаза в сторону Яна, потом обратно. В комнате повисла густая тишина, туго переплетённая с отчаянным желанием — то ли нарушить её неуверенным голосом, то ли снова притвориться спящим. Поводов хватало с лихвой и для того, и для другого. Ян сжал кулак — будто сам тоже выбирал между словом и бегством. Решение родилось внезапно, сорвалось с губ хрипом, оглушив и самого Индро. Он издал нечто среднее между выдохом и позорным стоном: плечо дёрнуло, и боль невольно выдала его. Мгновение — и всё внимание оказалось на нём. Спина пана выпрямилась чересчур резко. — Очухался? — Тереза, кажется, решила подыграть. Она прошла дальше, оставляя на узком шкафчике несколько яблок — точно ради этого и пришла. Одно из них, самое непослушное, сорвалось с ладони и покатилось к самому краю, с глухим звуком скользнув по дереву. Так быстро и, казалось, нервно, Птачек на его памяти не двигался. Подхватив яблоко, едва сорвавшееся с края, он повернул голову вполоборота, странным прищуром глядя на Индро. Не иначе как понял, насколько давно тот не спит. — Немного, — выдохнул Индро, пытаясь подняться и хотя бы сесть. — Вечер добрый… Последние слова повисли в воздухе вопросом, и внезапное осознание того, что он, пожалуй, прежде и вовсе не рассчитывал вернуться после их последнего поцелуя, ударило под дых, выбив скудный остаток воздуха. Но теперь, пересекаясь взглядом с ясно-голубыми зеркальцами, полными нескрываемой теплоты, он на мгновение вообразил, как много можно было сказать, не прерви их Тереза. Как можно было показать клокочущую радость от встречи. Казалось, Ян тоже это понял. Опустив яблочко обратно, он ответил: — И тебе, — тихо, почти полутоном. Щёки его уже заметно розовели, он коротко кивнул, будто этим закрывал разговор, и двинулся к двери, оставляя всё возможное на потом. И слова, и невесомые прикосновения, и улыбки. Пусть это и было правильно… Но стало так тоскливо. Тереза, спохватившись, чуть отступила, освобождая шляхтичу проход. Когда за ним захлопнулась дверь, она, видно, решила, что держать лицо больше незачем и подхватила одно яблоко, с хрустом надкусывая сочный бок. В голове звенело похуже, чем после удара булавой от какого-то особенно норовистого половца. Тогда хотелось верить, что если уж он выживет, то хотя бы не потеряет рассудок. Но сейчас тот подводил куда сильнее. — Столько благородных отродясь не видывала… — бросила Тереза, вытирая рукавом сок с подбородка. — Наш пан Радциг тебя притащил, а теперь этот... Когда речь зашла о Яне, её тон едва уловимо изменился. В нём послышалась та самая снисходительная нотка которую Индро слышал уже десятки раз. Все эти голоса, судящие о человеке, которого никто толком не знает. Никто — кроме него. — Ты куда ж это? — Подышу немного, — ноги сами подняли тело, непослушное, но упрямое, и бросились вдогонку. Не то чтобы сил в них прибавилось, просто оставаться в душной хате, даже с распахнутым окном и дверью, казалось пыткой. Было ли то действительно от нехватки воздуха — кто знал. Оказавшись на улице, слегка прихрамывающий и все ещё в горячке, было сложно не бросить Яну какой глупости, оправдав это ею. Но тот всё ещё стоял подле своей кобылы, нервно перетирая в пальцах поводья, будто не решался ни остаться, ни уехать. К счастью, седого мельника нигде видно не было, двор дремал в покое, и Индро позволил себе дерзость — не столько чтобы остановить, сколько чтобы дать понять, что всё видит. — Ян! Птачек вздрогнул, набрал в грудь воздуха, неловко нахмурил брови, будто проверял, не слышал ли их кто. Для верности, ему стоило надуть губы в показной обиде. Но поводья он отпустил. Тут же. — Тебе в Прибыславице голову отшибло?! — прыснул он привычно и на сердце вновь отлегло. С каждым разом понимать его становилось всё проще. Индро доковылял до чужой притихшей лошади, опёрся о её бок и, убедившись, что пан внимательно слушает, прошептал тихо, но так, чтобы тот расслышал каждое слово: — Кому бы не отшибло, коли его собственный господин навещает? Яна будто пробрало мурашками — так сильно, что он едва не подпрыгнул, а может, просто сдержался, не выдав ни слова в ответ. Он потянулся к лошадиной морде, поправляя поводья, кажется, собираясь взобраться в седло. Не дав себе времени обдумать, Индро тихо произнёс: — Сходи со мной… Голос прозвучал глуше, чем он ожидал, слегка взволновано, пусть он и знал, что в его просьбе нет ни единого намека на большее. Пан вскинул взгляд, будто не поверил, что услышал правильно. — Куда? — спросил он настороженно. Индро и сам не знал, что сказать. И всё же понимал только одно: лучшее, что могло случиться после всего — эта их встреча. Случайная, несмелая, но отчаянно нужная. Он прежде и не подозревал, насколько важно ощущать, когда кто-то всё ещё ждёт. А может, не кто-то, а именно Ян. И будь он хоть трижды пан и дюжину раз проклят, сейчас хотелось только одного — чтобы тот не уходил. Потому и шаги позади, когда тот послушно пошёл следом, тронули губы невольной улыбкой. Птачек не обгонял, не вырывался вперёд — шёл за ним, будто сам боялся, что стоит шагнуть быстрее, и хрупкий вечер рассыплется. Речушка, день за днём крутившая мельничные жернова, журчала почти под самым ухом. Они свернули за амбар, скрывшись в полумраке — мягком, словно пыльное стеклышко. Дверь, как обычно, стояла приоткрытой, Индро и не помнил, чтобы её когда-то запирали. Только не думал, что однажды будет стоять на пороге вместе с... — Тебе деваха всё растрепала? — голос догнал в спину, недовольный, с уязвлённой нотой — будто злился он не на Терезу, а на самого себя. — О чём же? Шанс того, что недоразумение вытянет из пана откровение, только сильнее раззадоривал. Индро обернулся — никого вокруг, — и, не раздумывая, ухватил Яна за запястье. — М? — спросил он, притягивая его ближе, почти вплотную, и, заведя за собой в амбар, прикрыл дверь. Петли, будто благословляя их тайну, не издали ни звука. — Что я приходил к тебе. Сквозь узкие зазоры между прибитыми досками сочился тёплый, розоватый свет. В его лучах медленно кружила невесомая пыль — ровными рядами, как снежинки в неподвижном воздухе. Птачек опустил голову, смиряясь с собственными словами, будто всё ещё не понимал, чего от него хотят — правды или игры. А не нужно было ничего. Достаточно и того, что он это сказал. — Я не знал… — выдохнул Индро и заметил, как сразу напряглись чужие брови. — Спасибо. Переживал. Ходил к нему. Проверял так же лоб да грудь. Видел в лихорадке, бледного, непритязательного. Он не помнил, когда в последний раз смущался так сильно. Будто не взрослый человек, а мальчишка. Может, от жара в груди, а может, от взгляда Яна, но ноги едва заметно подкосились, а грудь стала гореть вдвое сильнее. То не ушло от внимания пана, подловившего Индро под локоть. — Тебе бы лежать в постели, сил набираться, — сказал он беспокойно, так близко, что каждое слово обжигало кожу. — А не по улице шляться… Чувствуя его рядом, Индро не мог совладать с собой. Всё нутро, лишённое стыда, рвалось ближе. Он наклонился, будто случайно, плечом упираясь в грудь Яна. Тот перехватил его под спину. — Не хочу, чтобы ты уходил, — сказал он, не обманывая ни себя, ни его. Раз уж пан тоже видел его слабость. Пальцы на спине приятно напряглись. И это казалось невероятно сладким — выбивать из равновесия их обоих словами. Пусть даже под маской помутненной лихорадки. Так глупо, что он чуть не посмеялся от вмиг встревоженного Птачека, что повёл его к стогу сена, усаживая и присаживаясь напротив, пытаясь разглядеть, насколько Индро дурно. Найти хоть какое свидетельство боли на его лице. Правда была в том, что плохо ему не было, лишь до смешного хорошо. Он жив, его ждали, и какой он будет дурак, если не поблагодарит за то. — Иди сюда, — выдохнул он, прикрывая глаза всего на мгновение, чтобы уже спустя миг помочь осуществить свою просьбу, притягивая на себя за обе руки. — Да куда ж... — Ян пробубнел себе под нос, разве что дёргаться в крепких, вовсе не обессилевших руках кузнеца долго не стал — Индро держал его так, чтобы не дать замарать шляхтичьи шоссы в пыльном сене да земле, а потому тот замер прямо на его бедрах. — Ты.. — Да, — все для себя понимая, ответил Индро, поглаживая сквозь толстый слой одежды панскую грудь — теперь буйную и взволнованную. Под пальцами чужое сердце колотилось, как внезапно перепуганная птица. Ян замер, не в силах отстраниться, заложник собственного внезапно сдавшего голоса. — Тебя всего изрезанного привезли, — он все же повернулся вполовину, кладя руку на плечо, так что теперь они могли видеть лица друг друга, пусть ситуация и не становилась от этого более приличной. Индро попытался сделать виноватое лицо, как когда матушка журила его после очередной драки за корчмой, но отчего-то улыбнулся. Улыбка вышла слабой, но самой что ни на есть настоящей. — Не помню такого, — пробормотал он, пробираясь пальцами под ворот, легонько оглаживая мягкую кожу шеи. Ян на миг прикрыл глаза, тихонько выдохнув, сдаваясь окончательно. — Зато я помню, — толкнув Индро в грудь, он вынудил того опуститься спиной на солому. Движение было осторожным и сила в нем — всего лишь показной. Пришлось поддаться. Казалось, сейчас он поднимется, с важным видом прикажет больше не попадать под удар или того хуже — не ходить более в бой. Но он не стал причитать, и даже подниматься. Вместо этого он наклонился ниже, уложив голову на грудь Индро, прижавшись к нему всем своим теплом и переживанием, и твердо, пусть и полутоном, сказал: — В следующий раз я пойду с тобой. Руки, испугавшись, что могут обжечься чужой решительностью, все же сильнее обняли Яна. Его присутствие было поразительным — то кружило голову, то, наоборот, делало все яснее, как чистое весеннее небо, в котором видно летящих вдалеке птиц. — Хорошо, — просто ответил Индро. Никто из них не желал спорить. И даже если пан сказал то в переживаниях и страхе, одного только этого будет достаточно в будущем, чтобы иметь повод вернуться. А ежели будет впрямь плечом к плечу, как боевой товарищ... Боже, как тесно решила сплести их судьба? — И на мельнице тебе худо, — продолжил тот, приникая к гладящим теперь уже бездумно ладоням. — Я тебе.. кхм.. комнату присмотрел во дворе Пиркштайна. Приятное марево, чужое тепло и словно лечебная близость накрывали целиком, потому все новые и новые слова Яна лишь вынуждали тяжелеть веки и раз за разом соглашаться с его безумными предложениями и планами. И о том, что им нужно сходить на нормальную охоту, разве что всё же взять от греха подальше злополучное копьё. И о том, что в ближайшее время Индро пообещает не отправиться за тридевять земель, а для начала поправится. И даже про то, что он позволит пану подобрать какой-то расписной жупан к цвету его глаз. Отчего-то кивая на последнее, показалось, что подробнейшее описание неизвестного никому из них предмета наверняка намекает на то, что Ян уже всё выбрал. — Обязательно, — шепнул Индро в полудрёме, чувствуя, как и тело на нем поддается усталости. Видно, измотали его переживания. Птачек расслабился, уткнулся в шею кузнецу и вяло бормотал о моравском вине и каких-то ленточках, пока ладони неустанно гладили его, растворяя обоих в близости и спокойствии. Пусть и место для того было ни чуть не подходящим и даже стыдным, если попытаться задуматься. Не хотелось. Меж щелей давно не просачивался свет, Ян больше не произносил ни слова, но Индро мог поклясться, что будучи на краю безбрежной дрёмы в объятиях друг друга, пан его тихонько, будто маленький костерок, мурчал. — У меня тоже есть небольшая просьба... — вспомнил Индро, с закрытыми глазами приникая губами к спрятанным ушкам, безошибочно узнанным под ободом. Кажется, Ян угукнул после, хотя то больше было похоже на "урр".