Ты Заслуживаешь Лучшего (You Deserve Better)

Сегодня на крыше было тихо. Это была не та удушающая, неестественная тишина, которую Питер помнил по прошлому месяцу, когда казалось, что только с помощью крыши можно заглушить все, что творилось у него в голове. Эта тишина была мягче. Такая тишина наступает, когда город наконец выдыхает, когда движение на дорогах стихает настолько, что ветер разносит слабые отголоски жизни. Питер сидел, скрестив ноги, в нескольких метрах от края, застегнув толстовку до подбородка и засунув руки в карманы. Перед ним простирался Манхэттен, сверкающий, как одеяло из звёзд, перевёрнутое вверх дном. Он пришёл сюда не для того, чтобы умереть сегодня вечером. Он пришёл сюда, чтобы подышать. — Так и думал, что найду тебя здесь. Питер вздрогнул и резко обернулся. Тони вышел из тени у двери на лестничную клетку. Он засунул руки в карманы пальто и ослабил галстук, как будто только что вышел из зала заседаний, чтобы подняться на дюжину лестничных пролётов. Питер слабо улыбнулся. — Ты следишь за всеми моими крышами или только за этой? — Только те, с которых открывается хороший вид. — Тони медленно и осторожно подошёл ближе. Он не стал садиться рядом с Питером, а опустился на выступ в нескольких метрах от него, громко застонав, когда у него хрустнули колени. — Боже, я слишком стар для таких бетонных насестов. Мне нужен складной стул или что-то в этом роде. Питер фыркнул и рассмеялся. — Вы говорите как мистер Делмар. — Не оскорбляй меня. — Тони бросил на него косой взгляд, но уголки его губ дрогнули. Некоторое время они сидели так — две фигуры на фоне неба, в тишине, нарушаемой отдалёнными звуками сирен и тихим гулом города, который никогда не спит. Питер нервно теребил пальцами шнурок на толстовке. — Я, э-э... я пришёл сюда не для того, чтобы... ну, вы понимаете. Вот так. Голос Тони был тихим, но ровным. — Я знаю. Питер с облегчением вздохнул. — Я просто... здесь так спокойно. Не так... тяжело. — Да, — Тони откинулся на руки и уставился на огни. — Вблизи город выглядит ужасно. Мусор, пробки, орущие люди. Но отсюда? Можно почти поверить, что он идеален. Питер слабо улыбнулся. — Почти. Снова повисла тишина. На этот раз уютная. Наконец Питер заговорил снова, уже более мягким голосом. — Раньше я думал, что крыши — это... убежище. Типа, если я заберусь достаточно высоко, то весь шум останется внизу. Но он преследовал меня даже здесь. Тони не пошевелился и не стал перебивать. Питер сглотнул. — Теперь... я думаю, всё по-другому. Я больше не хочу... исчезать. Я просто хочу оказаться там, где я смогу всё видеть, но не буду частью этого. Понимаете? Тони медленно кивнул. — Да, малыш. Я знаю. Питер прерывисто вздохнул, не сводя глаз с горизонта. — Мне всё ещё больно. Очень больно. И иногда я боюсь, что так будет всегда. Тони пошевелился и наконец посмотрел ему прямо в глаза. — Может быть. По крайней мере, какое-то время. Но боль меняется. Она не остаётся прежней навсегда. Поверь мне — у нас есть эмоциональные шрамы и счета за терапию, которые это подтверждают. Губы Питера изогнулись — едва заметно, но вполне реально. Тон Тони смягчился. — Но ты больше не несёшь это в одиночку. В этом вся разница. И это? Это делает ситуацию терпимой. Питер часто заморгал, пытаясь унять жжение в глазах. — ...Спасибо. За то, что не...отпустили меня. Даже когда я этого хотел. Тони сжал челюсти, в горле у него пересохло. Он не был уверен, что сможет ответить сразу. Наконец он сказал хриплым голосом: — Ни за что на свете, Андерус. Ветер трепал их волосы, а город внизу гудел от бесконечной, беспорядочной жизни. Питер придвинулся ближе, так что его плечо коснулось руки Тони. Он не отпрянул. Тони взглянул на их соприкосновение, а затем на лицо мальчика — бледное, усталое, но с едва заметным огоньком в глазах. Он выдохнул, только сейчас осознав, что задерживал дыхание, и легонько положил руку на плечо Питера. На этот раз никакой дрожи. Просто тихое принятие. Они долго не разговаривали. Им и не нужно было. Перед ними раскинулся город, и их присутствие помогало друг другу больше, чем они могли себе представить. Питер Паркер не стоял на карнизе. Он сидел спокойно, в безопасности. И он всё ещё был здесь. Живой. Борющийся.