Шёпот на крови

Мы строим крепость из тишины, чтобы не слышать собственное эхо. Но рано или поздно в стене появляется трещина — и сквозь неё доносится чьё-то дыхание.

Суббота ворвалась в комнату Эммы нахальными, золотыми лучами сквозь незадернутые шторы. Пылинки плясали в солнечных столбах, как триллионы микроскопических балерин, выхватывая из полумрака убогие детали ее жилья: трещину в потолке, потертый ковер, груду немытой посуды в раковине. После недели, пропитанной серым дождем и таким же серым отчаянием, это солнце казалось насмешкой. Она проснулась с тяжелой головой и горьким привкусом во рту. Сон не принес отдыха; он был беспокойным, населенным обрывками разговоров, лицом Реджины, застывшим в ледяном презрении, и зловещим символом «R», который пылал на стенах, как клеймо. Эмма лежала неподвижно, прислушиваясь к непривычной тишине. Ни звонка телефона, ни стука клавиатуры, ни размеренного цокота каблуков по коридору отдела. Только отдаленный гул города за окном и собственное, слишком громкое дыхание. Одиночество в такие моменты было не просто отсутствием людей. Оно было физической субстанцией, густой и вязкой, как сироп. Она утонула в нем, как когда-то в детстве, в своей кровати в приюте, слушая, как смеются другие дети, зная, что этот смех — не для нее. Она всегда была на обочине. Вечной стажеркой в жизни, которую кто-то другой, казалось, проживал по правильному сценарию. С неохотой она поднялась с постели. Пол был холодным под босыми ногами. Она не пошла в душ, не стала переодеваться. Просто накинула на плечи старый, потертый до дыр плед с выцветшими оленями и побрела на крохотную кухню. Включила чайник, безучастно наблюдая, как на его боках появляются пузырьки. Заварка в кружке была вчерашней, горькой. Она не стала ее менять. Эта горечь идеально соответствовала ее внутреннему состоянию. С кружкой в руках она вернулась в комнату и устроилась на подоконнике, поджав под себя ноги. Солнечный свет был теплым на ее коже, но не мог прогнать внутренний холод. Она смотрела, как внизу, во дворе, жизнь течет своим чередом. Кто-то вышел выгуливать собаку. Кто-то вешал на веревку белье. Обычные люди с обычными заботами. У них не было на плечах груза нераскрытых убийств. Им не приходилось каждое утро доказывать свою состоятельность женщине, которая смотрела на мир как на вражескую территорию. Мысли снова и снова возвращались к Реджине. К ее словам, произнесенным тем ровным, безжалостным тоном, который ранил куда сильнее крика. «Ваша потребность в снятии стресса понятна, но неуместна». Эмма сжала кружку, чувствуя, как по щекам ползут предательские горячие слезы. Она злилась. Злилась на Реджину за ее бескомпромиссную жестокость. Но еще больше — на саму себя. За эту дурацкую, наивную надежду, что между ними может возникнуть что-то, отдаленно напоминающее человеческую связь. За слабость, из-за которой эти слова все еще жгли, как раскаленное железо. Она была просто инструментом. Сломанным инструментом, который в любой момент могли выбросить на свалку. И самое ужасное было в том, что часть ее с этим соглашалась. Внезапно зазвонил телефон, разрывая тишину оглушительной, веселой мелодией, которую установила Руби. Эмма вздрогнула, едва не уронив кружку. На экране плясало новое селфи подруги — Руби, корчащая рожу и показывающая язык в объектив, за ее спиной виднелась стена с яркими граффити. Эмма сделала глубокий вдох, пытаясь привести голос в порядок, и нажала на зеленую кнопку. — Привет, Руб, — произнесла она, и ее голос прозвучал хрипло. — Ледышка! Наконец-то! — в трубке взорвался жизнерадостный вихрь. — Ты только посмотри на это солнце! Оно прямо-таки требует, чтобы мы его застали! «Убежище» уже открывается, у них сегодня какой-то акустический сет, парень с гитарой и грустными глазами. Идеально, чтобы поныть под него о всех жизненных несправедливостях! Одевайся, вылетаю! Эмма прижала ладонь к глазам, пытаясь отгородиться от этой бури энергии. — Я… не думаю, что сегодня смогу, Руб. — Что? — вопль Руби мог, наверное, разбить стекла. — Эмма Свон, если ты скажешь, что опять закопала себя с головой в свои полицейские отчёты, я… я найду твой адрес и устрою сидячую забастовку прямо в твоём холодильнике! Мы его опустошим в знак протеста! Несмотря на подавленное состояние, Эмма почувствовала, как уголки ее губ дрогнули в слабой улыбке. — Нет, не в отчетах. Просто… нет сил. И настроения. На другом конце провода наступила пауза. Руби умела слышать не только слова. — Это опять она? — спросила она, и ее голос потерял привычную беспечность, став тише и серьезнее. — Твоя начальница-снежная королева? Опять вставила тебе нож в спину и провернула? — Она не вставляла нож, — тихо ответила Эмма, глядя на солнечные зайчики на полу. — Она просто… указала мне на моё место. Напомнила, что я никто. И что у меня не должно быть никаких «потребностей», пока я не поймаю этого… призрака. — Ага, ясно. А она, выходит, робот без батареек? Не спит, не ест и не писает, пока не восторжествует правосудие? — язвительно фыркнула Руби. — Слушай, это всё ерунда. Ты нужна мне в баре. Живой. Сейчас же отрывай свою пятую точку и начинай двигаться. Хочешь, я ей позвоню и объясню, как обращаться с моей лучшей подругой? Эмма представила, как Руби, с ее красными прядями и татуировками, читает лекцию о психологическом климате на рабочем месте Реджине Миллс. Картина была одновременно абсурдной и доставляющей странное удовлетворение. — Нет, не надо, — сказала она, и в ее голосе впервые за утро послышалась теплая нота. — Спасибо. Правда. Но я останусь дома. Руби тяжело вздохнула. — Ладно, зануда. Не могу же я тащить тебя силком. Но если передумаешь — ты знаешь, где я. И, Эм? — ее голос снова стал мягким. — Не вешай нос. Все эти начальники… они как плохая погода. Проходит — и снова светит солнце. Они попрощались, и Эмма положила телефон. Тишина в комнате, на мгновение отступившая, вернулась, но теперь она была не такой гнетущей. Голос Руби, как всегда, принес с собой глоток свежего воздуха, напомнив, что за стенами этого унылого жилища и холодных стен департамента существует другая жизнь. Дружба. Нормальность. Эмма допила остывший, горький чай и поставила кружку в раковину. Солнечный свет все так же заливал комнату, и теперь он казался не насмешкой, а возможностью. Возможностью просто побыть. Перевести дух. Собрать по кусочкам свою пошатнувшуюся веру в себя. Она подошла к окну и распахнула его. В комнату ворвался свежий утренний воздух, пахнущий осенью и далекими выхлопами машин. Это был запах жизни. Сложной, болезненной, но все же жизни. И она, Эмма Свон, все еще была ее частью. Даже если Реджина Миллс считала иначе. Суббота в доме Реджины Миллс не была днем отдыха. Это был другой вид работы — работа по поддержанию порядка в ее личной вселенной. Она проснулась ровно в 6:30, без будильника. За окном, за тяжелыми шторами, осеннее солнце отчаянно пыталось пробиться сквозь пелену облаков, отбрасывая в спальню призрачный, серо-золотистый свет. Ее дом был продолжением ее самой — безупречным, холодным, лишенным случайностей. Светлое дерево полов, по которому она ходила босиком, было идеально отполировано. На стенах — несколько абстрактных картин в тонких рамках, их строгие геометрические формы не вызывали эмоций, лишь задавали ритм. Ни пылинки, ни случайно брошенной вещи. Абсолютный контроль. Накинув шелковый халат цвета воронова крыла, она прошла в ванную. Пространство было отделано темным, почти черным мрамором с прожилками серебра. Хром и стекло сияли стерильным, бездушным блеском. Она включила душ, и мощные струи почти обжигающе горячей воды обрушились на нее, смывая не сон — его у нее не было, — а остатки ночного размышления. И под этот монотонный шум, под это физическое очищение, ее разум, как хорошо смазанный механизм, вернулся к единственному, что имело значение. Дело. «Символист». Он был тенью. Умной, изощренной, насмехающейся. Каждая их зацепка — Лео Бланшар, Джонатан Грей — была не ключом, а частью сложного пазла, который он складывал у них на глазах, зная, что они не видят общей картины. Они бежали по лабиринту, а он наблюдал за ними свысока, поправляя стены. Чувство профессиональной несостоятельности было для Реджины хуже физической боли. Она ненавидела проигрывать. А здесь она не просто проигрывала — ее водили за нос. Мыльная пена стекла с ее тела, обнажая кожу, покрытую мурашками от горячей воды. И сквозь пар и ярость в ее мысленном взоре возникла она. Свон. Беспокойная, как щенок, с глазами цвета молодого можжевельника — колючими, пряными и безнадёжно живыми, в которых плескалась смесь упрямства, уязвимости и той самой веры в справедливость, которую Реджина похоронила в себе много лет назад. Девчонка, которая, несмотря на все ее откровенные попытки оттолкнуть, не сломалась. Которая рылась в пыльных архивах и нашла Грея. Да, тупик. Но она его нашла. Проявила инициативу. Упорство. Реджина вспомнила ее неловкое предложение пойти выпить кофе. Непрофессионализм? Бесспорно. Но в тот момент, в гуще их общего провала, в этом жесте была какая-то…первозданная, неотшлифованная человечность. Нечто, от чего сама Реджина давно отвыкла и что теперь вызывало не только раздражение, но и смутное, беспокоящее чувство, похожее на любопытство. Что двигало этой девушкой? Что заставляло ее так цепляться за работу, которая приносила ей лишь унижения? Она резко выключила воду, и во внезапной тишине зазвенело в ушах. Вышла из душа, завернувшись в большое полотенце. Ее отражение в запотевшем зеркале было размытым, неясным, как ее собственные мысли об Эмме Свон. Она провела ладонью по стеклу, и перед ней возникло ее собственное лицо — влажные темные волосы, высокие скулы, властный подбородок, и глаза… всегда слишком серьезные, видевшие слишком много, чтобы позволять себе слабость. Она собиралась пройти на кухню, чтобы заварить эспрессо, когда резкий, настойчивый звонок в дверь разрезал тишину ее крепости. Реджина замерла. Никто не приходил к ней. Никогда. Ее адрес не был тайной, но он был неприкосновенной территорией, огражденной невидимой, но непреодолимой стеной. Хмурясь, она накинула халат, потуже затянула его и бесшумно подошла к двери, бросив взгляд в глазок. И все внутри нее сжалось в ледяной ком. На пороге стоял Грэм Хамберт. Высокий, плечистый, с копной непослушных каштановых волос, которые он всегда пытался бесполезно пригладить. В его позе читалась усталость, одежда была слегка помята, словно он не заезжал домой после долгой дороги. В руке он сжимал бутылку дорогого красного вина — того самого, что она когда-то случайно обмолвилась, что любит. Их мимолетная связь была слабостью. Вспышкой плохо контролируемого импульса в один из тех бесконечно длинных вечеров, когда одиночество начинало гудеть в костях назойливым, физическим гулом. Несколько встреч. Страсть, жаркая и безмолвная, в его квартире, в безликих номерах отелей, но она никогда не позволяла ему приходить к себе. Для нее это был способ сбросить напряжение, выпустить пар, доказать себе, что она все еще жива под этой броней. Для него… для него это быстро стало чем-то большим. Она увидела это в его глазах — зарождающуюся привязанность, надежду, желание чего-то настоящего. И она немедленно, без объяснений, без сожалений, прекратила все. Это было больше года назад. С тех пор они работали в одном отделе, общались сухо, по делу, как ничего не значащие друг для друга коллеги. И вот он здесь. Сразу после возвращения из командировки. Реджина медленно, с ледяным, почти хирургическим спокойствием, открыла дверь. — Грэм, — произнесла она, и ее голос прозвучал ровно и бесстрастно, как поверхность озера в безветренный осенний день. Его глаза, темно-серые, всегда такие открытые, встретились с ее взглядом. В них мелькнуло что-то сложное — облегчение, что она дома? Старая, невысказанная боль? — Реджина. Я… слышал, у тебя сложное дело. И стажер. — Он сделал небольшую паузу, его взгляд скользнул по ее халату, по влажным прядям волос у шеи. — Решил заехать. Проведать. Он протянул бутылку вина. Дорогое бургундское. Тот самый сорт. Реджина не приняла бутылку. Она стояла в проеме, ее поза была безупречно закрытой, неприступной. — Твоя командировка, я полагаю, завершена успешно? — спросила она, игнорируя его жест и невысказанный вопрос. — Да, — он опустил руку, его плечи слегка поникли. — Картель обезглавлен. На время. — Он попытался улыбнуться, но получилось неубедительно. — Ты не пригласишь меня войти? Выпить за это? Или просто… поговорить. — Нет, — ответила она просто, без колебаний. Ее взгляд был прямым и недвусмысленным. — Не приглашу. Он смотрел на нее, и она видела, как в его глазах гаснет последний огонек. Как он снова упирается в ту самую, непробиваемую стену, которую возвела вокруг себя. — Я вижу, ничего не изменилось, — тихо произнес он. В его голосе не было упрека, лишь глубокая, знакомая усталость. — Ничего, — подтвердила она, и в этом слове был приговор всему, что могло бы быть между ними. — И не изменится. Ты не должен был приходить, Грэм. Он кивнул, медленно, будто прощаясь с чем-то, во что все еще цеплялся надеждой. — Понятно. Тогда… удачи с делом. Если что… — он не закончил, лишь махнул рукой с бутылкой и развернулся. Реджина закрыла дверь. Глухой щелчок замка, столь непривычный в идеальной тишине ее прихожей, отозвался в костях напряженным эхом. Она прислонилась спиной к холодной деревянной поверхности и закрыла глаза. За дверью затихли его удаляющиеся шаги. Одиночество, которое она так тщательно выстраивала, ее безупречная, стерильная крепость, вдруг показалась ей не убежищем, а камерой строгого режима. И в звенящей тишине этой камеры жалкое, наивное предложение Эммы Свон «просто посидеть за кофе» отозвалось не как проявление слабости, а как тихий, далекий звонок с той стороны, где существовала обычная человеческая жизнь. Жизнь, в которой у нее не было места. Она оттолкнулась от двери и направилась на кухню, чтобы заварить себе крепкий кофе. В полном одиночестве. Как и всегда. Эспрессо, который она сварила, был ритуалом, почти священнодействием. Терпкий аромат свежемолотых зерен витал в стерильном воздухе кухни, единственное пятно дикой, необузданной жизни в этом безупречном пространстве. Реджина поднесла крошечную фарфоровую чашку к губам, позволив первому глотку обжечь язык. Горечь была сложной, многослойной — как и все, что она предпочитала в жизни. Ни сахара, ни сливок. Только чистая, неприукрашенная суть. С чашкой в руке она переместилась в гостиную, в свое кресло у панорамного окна. За стеклом золотистая утренняя осенняя дымка кутала город, но не смягчала его, а лишь отдаляла, словно экспонат под музейным стеклом. Яркий свет не сулил тепла, он был безупречным, но безжизненным, как свет софитов. Она парила над ним, в своей стеклянной крепости, где царил идеальный, вымеренный порядок. Но сегодня порядок дал трещину. Неожиданный визит Грэма, словно камень, брошенный в гладь пруда, нарушил зеркальную поверхность ее уединения. Круги расходились, достигая самых потаенных уголков ее памяти, тревожа глубины, которые она годами держала под замком. Она сделала еще один глоток, закрыла глаза, и аромат кофе смешался с призрачными запахами прошлого — пыли от старых архивных папок, древесных нот его парфюма и едва уловимой, сладковатой вонью разложения, исходившей не от трупа, а от лжи. Он звал ее «Реджи». Это звучало как секрет, как пароль в закрытый клуб, куда был вход только для них двоих. Дэниел Колтер. Ее новый наставник, сменивший уставшего от жизни ветерана. Если старый детектив учил ее не чувствовать, то Дэниел учил ее чувствовать слишком много. Он был штормом. Энергичным, блестящим, с обаянием, способным обезоружить кого угодно, и пронзительным взглядом, который, казалось, видел ее насквозь — всю ту боль, всю ту яростную решимость, что она прятала под маской суровой серьезности. Он видел в ней не просто перспективного детектива, а равную. Говорил, что их умы работают в унисон. Она влюбилась. Не как девочка — с восторженным трепетом, а как девушка, в чьей жизни впервые появился кто-то, кто мог ее понять. Это было медленное, неумолимое падение. Он стал ее тенью и ее светом. Тайные встречи в его кабинете за полночь, когда город затихал, и только их голоса, спорящие о деле, нарушали тишину. Его рука на ее плече, жест поддержки, который согревал куда сильнее, чем должно было. Он стал ее опорой, ее единственной уязвимостью. Их роман длился три года. Три года, в течение которых она научилась не просто работать, а жить с полуулыбкой на губах и странным, теплым комком в груди, когда он смотрел на нее через переполненную залом суда комнату. А потом пришло дело «Фантома». Серия загадочных смертей среди мелких уличных дилеров. Слишком чисто. Слишком профессионально. Они работали вместе, но на этот раз Дэниел был… другим. Он настаивал на версии внутренних разборок, хотя интуиция Реджины, та самая, что он в ней взлелеял, кричала о чем-то большем. Он мягко, но настойчиво отводил ее от определенных тем, определенных имен. «Не трать силы, Реджи, это тупик», — говорил он, а его пальцы в это время нервно барабанили по столу. Зацепка была смехотворно мала. Почти ничего. На одном из фото с места преступления, в углу, среди осколков стекла и пятен крови, валялся смятый билет на каток. Необычное место для уличного дилера. Она проверила — каток был закрыт на реконструкцию уже полгода. Но что-то зацепилось. Ей показалось, что она уже видела этот билет. Не на фото. В жизни. И тогда ее память, фотографическая и безжалостная, выдала образ. Месяцем ранее. Вечер в его квартире. Он что-то искал в куртке, которую носил на прошлой неделе. Из кармана выпал смятый клочок бумаги. Он быстро, слишком быстро, подобрал его и сунул обратно. Шутка. «Сувенир», — сказал он. Билет. Такой же. Мир не рухнул в одночасье. Он начал медленно, неумолимо сползать в бездну. Она чувствовала себя так, будто идет по тонкому льду, и с каждым шагом под ногами появляются трещины. Она начала копать. Тайно. Вне протокола. Каждый найденный факт был гвоздем в гроб их любви. Неназванный источник в финансовой полиции. Денежные переводы, шедшие через подставные фирмы на счета, которые вели к анонимным получателям. И один из этих получателей, самый осторожный, пользовался одноразовыми телефонами, которые активировались… в районе того самого катка. Он не просто пытался замять дело. Он был его архитектором. «Фантомом», который устранял ненадежных, был он. Она помнила ту ночь, когда сложила пазл. Она сидела у себя дома, в окружении распечаток, и ее трясло мелкой дрожью, будто от лихорадки. Она не плакала. Слезы казались ей непозволительной роскошью, предательством по отношению к самой себе. Вместо этого ее вырвало. Ее тело, не выдержав напряжения, отвергло яд, который отравлял душу. Реджина открыла глаза. Чашка в ее руке была пуста, но горький привкус остался на языке, смешавшись со вкусом старой боли. Город за окном жил своей жизнью, не подозревая о битвах, что бушевали за его фасадами. Урок, преподанный Дэниелом, был выжжен в ее душе каленым железом. Доверие — это ахиллесова пята. Привязанность — смертельный яд. Любовь — самая изощренная ловушка, расставленная самой жизнью. Именно поэтому она выстроила эти стены. Именно поэтому она оттолкнула Грэма. Именно поэтому каждая искра упорства в глазах Эммы Свон вызывала у нее не только досаду, но и глухую, инстинктивную тревогу. Эта девушка смотрела на нее с тем же светом, что когда-то горел в ее собственных глазах. С верой. С преданностью. А Реджина знала — любая вера рано или поздно слепнет. Любая преданность оказывается фикцией. И когда иллюзии рушатся, на их месте остается лишь холодный, беспощадный прах фактов. Она медленно поднялась с кресла и отнесла чашку в раковину. Движения ее были отточенными, почти механическими. Послезавтра будет понедельник. Новый виток в схватке с «Символистом». И она снова наденет свою броню. Станет безупречным, нечувствительным инструментом. Для Эммы. Для Голда. Для всего мира. Потому что под этой броней скрывалась лишь израненная, никому не нужная женщина по имени Реджина, которая однажды уже совершила ошибку, поверив в сказку. И которая поклялась себе, что это никогда не повторится. Солнечный свет, настойчивый и яркий, заливал гостиную, выхватывая из полумрака каждую частичку пыли, каждую идеальную линию интерьера. Реджина стояла у панорамного окна, наблюдая, как город медленно просыпается. Ее собственная внутренняя буря, поднятая визитом Грэма и последующими воспоминаниями, понемногу утихала, оставляя после себя странную, зудящую пустоту. Одиночество, обычно надежный союзник, сегодня казалось тяжелым и гнетущим. Мысль витала в воздухе, настойчивая и соблазнительная, как запах дорогого виски. Быстрая, ни к чему не обязывающая встреча. Всего несколько часов забвения. Грэм был проверенным вариантом. Он знал правила. Или, по крайней мере, должен был их знать. Это был просто физический акт, способ перезагрузить нервную систему, выжечь каленым железом навязчивые мысли о прошлом и о настырной стажерке с светящимися зелеными глазами. Она медленно провела пальцем по экрану своего телефона. Сообщение должно было быть кратким, недвусмысленным, без намека на эмоции. «Отель «Амбассадор». 14:00». Она отправила его, не дав себе времени передумать. Чувство было странным — смесь презрения к собственной слабости и холодного удовлетворения от принятого решения. Теперь оставалось только ждать подтверждения. Она уже мысленно представляла, как сменит шелковый халат на что-нибудь простое, но безупречное, и на несколько часов перестанет быть Реджиной Миллс, легендой отдела, а станет просто женщиной, утоляющей базовую потребность. Именно в этот момент в дверь снова позвонили. Реджина замерла. Это было слишком быстро для ответа. Слишком быстро даже для Грэма, который, судя по его раннему утреннему визиту, явно не терял времени. Уголки ее губ дрогнули в едва заметной, насмешливой улыбке. Неужели он и правда торчал под дверью все это время, как преданный пес? Мысль была одновременно лестной и раздражающей. Она подошла к двери, не глядя в глазок. Ее рука уверенно легла на ручку. — Что, тебе показалось, что до двух слишком долго ждать? — произнесла она, распахивая дверь. Ее голос был низким, напитанным язвительной нежностью. — Или ты боишься, что я передумаю, пока ты считаешь трещинки на моем потолке в подъезде? Но на пороге стоял не Грэм. Перед ней, залитая потоками осеннего солнца, заливавшего коридор, была Эмма Свон. Она выглядела… измотанной. Темные круги под глазами контрастировали с бледностью кожи. Ветер растрепал ее белые волосы, выбившиеся из небрежного хвоста. В руке она сжимала скрученную в трубочку папку. На ней были простые джинсы и красная куртка, и вся ее фигура излучала такое напряжение и решимость, что это было почти физически ощутимо. Реджина застыла, ее насмешливая улыбка замерла на губах, превратившись в маску чистого, неподдельного изумления. Мозг, привыкший к порядку и контролю, на секунду отказался обрабатывать эту информацию. Свон. У ее порога. В субботу. — Что… — Реджина заставила себя выдохнуть, и ее голос вновь обрел привычную ледяную твердость, хотя в нем все еще звенела фальшь от неожиданности. — Что вы здесь делаете, мисс Свон? Эмма, казалось, и сама не до конца понимала, как оказалась здесь. Она переступила с ноги на ногу, ее взгляд скользнул по шелковому халату Реджины, и на ее щеках выступил легкий румянец. — Детектив Миллс, я… мне нужно было вас найти. — Это я вижу, — Реджина скрестила руки на груди, ее поза стала баррикадой. — Вопрос в другом: откуда вы знаете мой адрес? Слежка за начальством не входит в список обязанностей стажера. Или это новый метод из вашего университетского учебника? Эмма сглотнула, но не опустила глаз. — Я… не следила. Мистер Голд… в экстренном случае, если с вами нельзя связаться… у него есть список адресов сотрудников. — А вы и есть этот «экстренный случай»? — язвительно поинтересовалась Реджина. — Как мило. И что же не может подождать до понедельника? Или вам снова не с кем выпить кофе? Эмма сжала папку так, что костяшки пальцев побелели. Но в ее глазах вспыхнул тот самый огонь, который Реджина уже начинала узнавать. — До понедельника может появиться следующая жертва, — парировала она, и ее голос дрогнул не от страха, а от сдерживаемого возмущения. — Я нашла кое-что. Не уверена, что это что-то значит. Но проверить нужно сейчас. Реджина изучала ее. Усталость, граничащая с изнеможением. Но и решимость, выкованная из стали. Она ненавидела это вторжение в свое личное пространство. Но профессиональное чутье, заглушая личное раздражение, шептало, что Свон не приехала бы сюда просто так. — Входите, — сквозь зубы произнесла Реджина, отступая от двери. — И вытирайте ноги. У меня светлый паркет. Она пропустила Эмму вперед, та прошла в прихожую, неловко оглядываясь. Контраст между ее потрепанной курткой и безупречной роскошью квартиры был разительным. — Ну? — Реджина не предложила ей присесть, оставаясь стоять. — Показывайте вашу «зацепку». И она должна быть действительно блестящей, чтобы оправдать это… вторжение. Эмма развернула папку. Внутри были распечатки старых газетных вырезок и карта. — Вы помните, мы искали любого, кто мог быть связан с «Когтевраном», но оставался в тени? Помимо Грея? — Продолжайте, — буркнула Реджина, ее взгляд приковался к бумагам. — Я решила проверить не студентов, а… обслуживающий персонал. Уборщиц, работников столовой... И нашла. В университетском архиве нашлась старая жалоба. На садовника. Его уволили как раз в тот семестр, когда распался «Когтевран». Причина — «неподобающее поведение». Он якобы угрожал одному из студентов. Студенту по имени Майлз Тэтчер. Второй жертве. Реджина нахмурилась. — И что? Оскорбленный садовник двадцать лет вынашивал план мести? Звучит неправдоподобно. — Возможно. Но вот что интересно, — Эмма положила на стол рядом с папкой распечатку с картой. — После увольнения он исчез. Но его социальное число было использовано пять лет назад для регистрации небольшого цветочного магазина. Здесь. Она ткнула пальцем в точку на карте. Небольшой городок, в нескольких часах езды от города. Название было подчеркнуто: «Забытая роза». — Цветочный магазин, — медленно произнесла Реджина, ее ум уже начал работать, отодвигая в сторону раздражение. — «Символист» оставляет знак. Цветы… тоже символы. — И этот городок, — добавила Эмма, — находится всего в тридцати минутах езды от загородного дома, который принадлежал семье Дэвида Нельсона. Третьей жертвы. В воздухе повисла тишина. Неловкость вторжения сменилась тяжелой, знакомой атмосферой расследования. Это была ниточка. Тонкая, как паутинка, но она была. — Почему вы не позвонили? — спросила Реджина, все еще не отрывая взгляда от карты. — Я звонила. Вы не брали трубку. Реджина вспомнила свой телефон, лежащий на журнальном столике в режиме «не беспокоить». Она включила его, чтобы написать Грэму, но уведомления проверять не стала. Она посмотрела на Эмму. На ее упрямый подбородок, на тень под глазами. Эта девчонка провела начало своих выходных, роясь в архивах, вместо того чтобы восстанавливать силы. Она приехала сюда, зная, какой прием ее ждет, потому что считала, что это важно. Холодный, циничный голос в голове Реджины шептал, что это еще одна ложная тревога. Что они снова потратят время на призрака. Но другой голос, тот самый, что когда-то учил ее доверять интуиции, настаивал. Реджина вздохнула. Она посмотрела на свои часы. — Хорошо, мисс Свон, — сказала она, и ее голос потерял часть своей ледяной остроты. — Вы получили мое безраздельное внимание на сегодня. Пойдите на кухню, налейте себе кофе. Надеюсь, кофемашиной пользоваться вы умеете? А я переоденусь. У нас долгая дорога. Она развернулась и направилась в спальню, оставив Эмму стоять в безупречной гостиной. Свидание с Грэмом было отменено. Невысказанно. Вместо этого ее ждала поездка в сомнительный цветочный магазин с названием «Забытая роза» в компании настырной стажерки. Мистер Голд, черт бы его побрал, определенно имел своеобразное чувство юмора. Машина Реджины — бордовый, мощный седан с кожаным салоном, пахнущий едва уловимыми нотами ее духов — была таким же продолжением ее личности, как и квартира. Тишина внутри была густой, натянутой, как струна, нарушаемая лишь ровным гулом мотора и свистом ветра за стеклом. Реджина правила машиной с той же безупречной точностью, с какой вела расследования: руки на руле в «без десяти два», взгляд прикован к дороге, все тело — собранная пружина. Эмма сидела на пассажирском сиденье, чувствуя себя не в своей тарелке. Она смотрела на проплывающие за окном пейзажи: городские окраины сменялись промзонами, а те уступали место пожухлым осенним полям, окрашенным в цвета охры, ржавчины и увядшей зелени. Солнце, такое яркое утром, теперь пряталось за рваными облаками, отбрасывая на землю длинные, бегущие тени. Тишина начинала давить на барабанные перепонки. Эмма понимала, что их молчание — это не просто отсутствие слов; это была стена, возведенная Реджиной, и Эмма, против всех инстинктов, чувствовала странное желание постучать по этой стене. Не по делу. А просто так. — У вас очень… спокойная машина, — рискнула она, разрывая тишину. — Не то что мой грохочущий ящик на колесах. Реджина не повернула головы. — Она выполняет свою функцию. Перевозит меня из точки А в точку Б с максимальным комфортом и минимальным вниманием. В отличие от некоторых «грохочущих ящиков». Эмма сдержала улыбку. Почти комплимент. Почти. — Ну, мой ящик по крайней мере не требует, чтобы я продала почку для заправки. Это вам не «максимальный комфорт», а «максимальная экономия». — Бедность — не порок, мисс Свон, — парировала Реджина, все так же глядя на дорогу. — Всего лишь досадное неудобство. Которое, я уверена, вы преодолеете своим фирменным упрямством. Это было настолько близко к шутке, что Эмма не удержалась. — Вы считаете меня упрямой, детектив Миллс? — Я считаю ищейку, которая вцепилась в кость и не разжимает челюстей, упрямой. Да, — Реджина наконец бросила на нее короткий, оценивающий взгляд. — Но в нашем деле это качество предпочтительнее податливости. Эмма почувствовала неожиданный прилив тепла. Это было почти… признание. Она решила развить успех. Порывшись в кармане своей куртки, она извлекла смятый пакетик с M&M's. — Угощайтесь, — предложила она, встряхивая пакетик. Разноцветные драже весело запрыгали внутри. — Сахарный удар для поддержания боевого духа. Реджина скосила глаза на пакетик, и ее губы изогнулись в едва заметную гримасу, в которой было больше презрения, чем удивления. — Спасибо, нет. Я не питаюсь пластиком, окрашенным в ядовитые цвета. Предпочитаю, чтобы мои пороки были хотя бы аутентичными. Как хороший виски. Или черный кофе. — О, это не порок, — с нарочитой серьезностью возразила Эмма, высыпав на ладонь несколько конфет. — Это стратегический резерв. Красные — для экстренных случаев нехватки энергии. Желтые — для поднятия настроения. Зеленые… — она сделала театральную паузу, — для смелости. — А коричневые? — не удержалась от вопроса Реджина, ее голос прозвучал сухо, но без прежней ледяной отстраненности. — Для чего же они? Для воссоздания… атмосферы улицы? Эмма фыркнула, закидывая в рот горсть конфет. — Коричневые — для солидности. Чтобы балансировать безрассудство красных и желтых. — Понятно. Цветовая тактика, — Реджина мягко покачала головой, но Эмма поймала мгновенную искорку чего-то похожего на потеху в ее глазах, прежде чем та снова уставилась на дорогу. — Надеюсь, ваши методы работы столь же… многослойны. — А вы всегда были такой циничной? — выпалила Эмма, сама удивившись своей наглости. — Или это профессиональная деформация, которая приходит после двадцати лет борьбы с мировой скорбью? Повисла пауза. Эмма уже готова была мысленно дать себе пощечину за несвоевременную откровенность. Но Реджина ответила, не повышая голоса. — Цинизм, мисс Свон, — это не деформация. Это иммунитет. Прививка от разочарований. Люди, в массе своей, предсказуемы. Они движимы жадностью, страхом или глупостью. Понимание этого избавляет от необходимости питать иллюзии. — Звучит одиноко, — тихо сказала Эмма. Реджина на секунду замерла, ее пальцы слегка сжали руль. — Одиночество — это состояние, а не приговор. И уж точно оно предпочтительнее компании глупцов или предателей. В этих словах прозвучала такая горькая, личная нота, что Эмма инстинктивно отступила. Она снова посмотрела в окно. Пейзаж за окном становился более холмистым, появились перелески с оголенными, тянущимися к серому небу ветвями. Они приближались к цели. — Значит, «Забытая роза», — произнесла Реджина, меняя тему и возвращая их в безопасные профессиональные рамки. — Вы представляете себе нашего садовника? Селадона в засаленном фартуке, который двадцать лет вынашивал план мести, разводя герань? — Возможно, он специализируется на ядовитых растениях, — парировала Эмма, радуясь смене темы. — Белена, наперстянка… Вы знаете, для разнообразия. — Будем надеяться, что его ботанические познания ограничиваются розами, — сухо ответила Реджина. — Хотя, учитывая нашу удачу в последнее время, он, скорее всего, окажется образцовым гражданином и почетным членом общества садоводов, который и мухи не обидит. — А мы приедем и спугнем его своими дурацкими вопросами, — вздохнула Эмма. — В нашей работе, мисс Свон, иногда нужно ворошить грязь, чтобы найти жемчужину. Или, в нашем случае, окровавленный шип, — ее голос вновь стал жестким, деловым. — Готовьтесь. Мы почти на месте.