Шёпот на крови

Власть — это не крик. Это шёпот, который слышен даже в грохоте выстрелов. И прикосновение, которое обжигает сильнее огня.

Воскресенье наступило не с мягкими лучами солнца, а с резким, пронзительным звонком будильника, который врезался в сознание Эммы, словно нож. Голова была тяжелой, не от вина — его действие давно выветрилось, — а от гнетущего осадка, оставленного звонком Реджины. Предчувствие сборов витало в квартире густым, невидимым туманом, пропитывая собой пылинки, танцующие в утреннем свете. Она не позволила себе валяться в кровати, разбирая вчерашние события по косточкам. Вместо этого она резко отбросила одеяло, словно сбрасывая с себя остатки той легкомысленной версии себя, что танцевала на краю танцпола и смеялась в полумраке бара. Надев спортивные штаны и старую футболку, она туго зашнуровала кроссовки, чувствуя, как каждый жест — это ритуал, подготовка к битве. Утренняя пробежка по влажному от ночного дождя асфальту была не для здоровья, а для искупления. Каждый удар сердца, отдававшийся в висках, каждый жгучий вздох, разрывавший легкие, казался ей платой за вчерашнюю слабость, за ту минуту, когда она позволила себе забыть, кто она и где ее место. Она бежала по пустынным воскресным улицам, и в такт ее шагам в голове стучала одна-единственная мысль: «Не подведи. Не опозорься». Особенно ярко она представляла себе лицо Реджины. Не то, уставшее и смягченное, каким она видела его в архиве после дела Символиста, а то, что было до — холодное, отстраненное, с легкой, почти незаметной искоркой презрения в уголках губ. Она видела, как те губы искривляются в насмешку, когда Эмма споткнется на полосе препятствий. Слышала ее ледяной, ровный голос, комментирующий ее промахи на стрельбище: «Я ожидала большего, Свон». Эта мысль жгла сильнее, чем любая мышечная боль. Вернувшись домой, промокшая и разгоряченная, она не позволила себе отдыха. Душ был коротким и бодрящим, почти ледяным. Потом — поход в магазин. Она двигалась по ярким, бездушным рядам супермаркета, как автомат, бросая в корзину то, что требовало минимальных усилий для приготовления: замороженные полуфабрикаты, пасту, консервы. Еда как топливо, а не как удовольствие. Никаких намеков на вчерашние изысканные вина и золотистые коктейли. Обед был безвкусным ритуалом. Она разогрела в микроволновке купленную ранее замороженную лазанью и ела ее стоя, у окна, глядя на серый двор-колодец. Сыр тянулся резиновыми нитями, томатный соус отдавал пластмассой. Это было идеальное гастрономическое воплощение ее нынешнего состояния — функционально, безрадостно и необходимо для поддержания сил. И затем началась настоящая работа. Она расстелила в центре гостиной спортивный коврик, и это небольшое пространство превратилось в ее личный полигон. Отжимания. Каждое опускание и подъем тела сопровождалось внутренним счетом и мысленным взором, пристально устремленным на нее — на Реджину. «Спина прямее, Свон. Разве я не учила тебя держать корпус?» Приседания. Мышцы бедер горели огнем, а в ушах стоял ее голос: «Уверенность. Устойчивость. Ты будешь преследовать преступника по грязи и в дождь, а не позировать на подиуме». Она выполняла упражнения с отчаянной, почти истеричной целеустремленностью, выжимая из себя всю усталость, всю тревогу, всю эту гложущую неуверенность. Каждая капля пота, скатывающаяся по виску, была посвящением. Каждый дрожащий мускул — мольбой о том, чтобы в понедельник она оказалась хоть сколько-нибудь достойной. Именно в разгар этой изматывающей аскезы, когда она лежала на спине, делая скручивания на пресс, и ее взгляд был устремлен в потолок, зазвонил телефон. На экране светилось имя: Аврора. Эмма на мгновение замерла, ее прерванный ритм дыхания повис в тихом воздухе квартиры. Звонок был как голос из другого, параллельного мира — мира легкости, флирта и золотистого вина. Мира, в который у нее не было права сейчас ступать. Она с трудом поднялась, вытерла ладонью пот со лба и приняла вызов. — Алло? — ее голос прозвучал сдавленно и хрипло от усилий. — Эмма? — голос Авроры был таким же плавным и приятным, как и вчера. В нем слышалось легкое удивление. — Ты в порядке? Звучишь так, будто только что отбилась от банды головорезов. Эмма нервно рассмеялась, и смех вышел коротким и сухим. — Что-то вроде того. Просто… готовлюсь к завтрашнему дню. — В воскресенье? Столь суровые нравы в вашем департаменте? — поинтересовалась Аврора, и в ее тоне сквозила легкая, дразнящая насмешка. — Я звонила с предложением, которое, надеюсь, сможет отвлечь тебя от трудов праведных. Погода сегодня, вопреки прогнозам, вполне сносная. Не хочешь прогуляться? Выпить кофе? Вчерашний вечер, признаться, закончился слишком внезапно. Искушение было сладким и мучительным. Эмма представила себе простую прогулку, смех, возможность снова почувствовать себя просто девушкой, а не стажером, проходящим суровый обряд инициации. Но мысль о Реджине, о ее пронзительном взгляде, о позоре возможного провала, была сильнее. — Аврора, слушай… — Эмма закрыла глаза, чувствуя, как отказывается от чего-то ценного. — Я бы с огромным удовольствием, правда. Но завтра у меня… очень важный день. Служебные сборы. Что-то вроде проверки на прочность. И если я сегодня выбью себя из колеи, завтра я опозорюсь на глазах у всего отдела и… — она запнулась, едва не выдав главную причину своей тревоги, — …и у начальства. Она умолчала о деталях, о том, что ее личный демон носит безупречные костюмы-двойки и смотрит на нее карими глазами, в которых она так отчаянно хочет увидеть одобрение. На том конце провода повисла короткая пауза. — Понятно, — сказала Аврора, и в ее голосе не было обиды, лишь легкое, философское разочарование. — Детектив Свон снова облачается в доспехи. Жаль. Я уже начала привыкать к той, что была без них. — Я тоже, — честно призналась Эмма. И, желая загладить отказ, поймавшись на внезапном порыве надежды, добавила: — Слушай, а что насчет завтра? Вечером, после работы… то есть, после этих самых сборов? Если, конечно, у тебя будут силы на меня после всего этого. Она сказала это с попыткой шутки, но в голосе прозвучала неподдельная уязвимость. Она предлагала встречу не с уверенной в себе женщиной, вышедшей из клуба, а с той, что будет выжата как лимон, унижена или, в лучшем случае, с трудом преодолевшей испытание. Аврора, кажется, уловила эту ноту. — Конечно, — ее голос снова стал теплым, как солнечный свет, пробивающийся сквозь тучи. — Это звучит даже интереснее. Посмотрим, какой ты будешь после своего «дня сурка». Договорились. — Договорились, — Эмма почувствовала, как по ее лицу расплывается слабая, но искренняя улыбка. Небольшой огонек в конце туннеля ее воскресного чистилища. — И… спасибо за понимание. — Всегда рада понять красивого детектива, — легко парировала Аврора. — Удачи завтра. Покажи им, на что ты способна. Разговор окончился. Эмма опустила телефон и снова осталась одна в тишине своей квартиры, но теперь эта тишина была уже не такой гнетущей. Появилась точка отсчета, маяк — понедельничный вечер. Встреча с Авророй стала не просто приятным планом, а наградой, которую она должна была заслужить. Чтобы прийти на нее не сгорбленной от стыда, а если не с триумфом, то хотя бы с чувством исполненного долга. Она снова опустилась на коврик, чтобы продолжить прерванные скручивания. Тело ныло, ум был измотан тревогой, но внутри теперь горел маленький, упрямый огонек. Она не могла ударить в грязь лицом. Не перед Реджиной. Не перед самой собой. И уж тем более не перед той версией себя, что могла позволить себе вечер с красивой девушкой, не прячась за ширмой собственной несостоятельности. Понедельник ворвался в жизнь Эммы не звонком будильника, а сбивчивым, тревожным сердцебиением, заставившим ее проснуться еще до рассвета. Предрассветные сумерки заливали комнату сизым, безжизненным светом, в котором даже знакомые очертания мебели казались чужими и угрожающими. Сегодняшний день висел на ней тяжелым свинцовым плащом, и каждое движение — подъем с кровати, приготовление кофе — давалось с усилием, будто она уже прошла ту самую полосу препятствий, еще не выйдя из дома. Она положила в сумку простую, темную спортивную форму, тщательно выбранную накануне — ничего лишнего, ничего отвлекающего. Функциональность, а не эстетика. Но даже застегивая молнию на куртке, она поймала себя на мысли, что бессознательно выбирала то, что хоть отдаленно могло бы выглядеть «достойно» в глазах одного конкретного человека. Местом сборов был заброшенный тренировочный полигон на окраине города, куда их доставили на угрюмых служебных микроавтобусах. Место дышало забвением и холодным металлом: выцветшие от дождей и солнца фасады учебных зданий, ржавые каркасы полосы препятствий, уходящие в серое, низкое небо, и влажный, промозглый воздух, пахнущий гнилой листвой, бензином и озоном — предвестником возможного дождя. Это был идеальный антураж для предстоящего испытания на прочность. Эмма вышла из автобуса, стараясь держаться в тени других сотрудников — Мэри Маргарет, что-то бодро и неуместно щебетавшей, хмурого и молчаливого Джефферсона, развязного Киллиана Джонса, который уже отпускал колкости в адрес мрачного пейзажа. Ее взгляд, как стрелка компаса, мгновенно нашел свою северную звезду. Реджина. Она стояла в стороне от общей группы, у сложного сооружения из канатов и перекладин, беседуя с мистером Голдом, который, вопреки обстоятельствам, был облачен в свой безупречный костюм и опирался на трость, словно наблюдая за скачками, а не за подготовкой своих подчиненных к бою. Но Эмма не видела Голда. Она видела только Реджину. Она была в спортивной форме. Это простое утверждение не могло вместить в себя тот шквал ощущений, что обрушился на Эмму. Вместо строгого костюма-двойки — облегающие черные лосины, подчеркивавшие каждую линию ее бедер и икр, и темно-серая майка, открывавшая сильные, удивительно изящные руки. Форма не скрывала, а, напротив, откровенно демонстрировала то, что двадцатилетний стаж и возраст скрыли под слоем безупречной ткани и профессиональной дистанции — ее фигура была не просто хороша. Она была потрясающей. В ее осанке, в рельефе мышц, угадывавшихся под тонкой тканью, чувствовалась не молодая, угловатая стройность, а выкованная годами и силой воли мощь. Это была сила реки, промывшей себе каменное русло, а не бурного, но неглубокого ручья. И на фоне этой почти воинственной простоты одежды ее лицо казалось еще более театральным и поразительным. Идеально уложенные волосы, ни одна прядь не выбивалась из общей строгой формы. И главное — губы. Все та же темно-красная, почти вишневая помада, ярким, вызывающим пятном горевшая на ее коже. Это был не макияж. Это была броня. Заявление, что даже здесь, среди пота и металла, она остается королевой, не желающей идти на компромиссы даже в мелочах. Эмма застыла, чувствуя, как по ее щекам разливается горячая волна. Это был не просто восторг. Это было смешанное чувство благоговения, зависти и какого-то щемящего, глубокого восхищения, которое сдавило ей горло. Она видела Реджину уязвимой лишь однажды — в том самом халате, с влажными волосами и без макияжа, на пороге ее дома. Но тогда та была человеком. Сейчас же она была воплощением власти, дисциплины и той самой недостижимой силы, к которой Эмма бессознательно тянулась. И тут ее восхищение было омрачено резким, едким уколом. К Реджине подошел Грэм Хамберт, улыбаясь своей простой, открытой улыбкой. Он что-то сказал, склонив голову, и Эмма поймала себя на том, что ее пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Она видела, как его взгляд скользнул по фигуре Реджины с неприкрытым восхищением, в котором читалась давняя, неутоленная надежда. И Реджина… Реджина не отшатнулась. Она выслушала его, ее лицо оставалось невозмутимым, но в нем не было и привычной ледяной отстраненности. Было что-то… терпимое. Как будто он был чем-то привычным, раздражающим, но входящим в ее личное пространство по умолчанию. Этому не было названия. Не ревность. Пока еще нет. Это было жгучее, неприятное чувство собственной ненужности, смешанное с обидой за то, что он имеет право стоять так близко, в то время как она, Эмма, должна была заслуживать каждый взгляд, каждое слово. И в этот момент Реджина подняла голову. Ее взгляд, темный и всевидящий, скользнул по толпе и нашел Эмму. Он не просто заметил ее; он прицелился. Словно радар, засекший нарушителя границы. Она медленно, не спеша, отвернулась от Грэма и сделала несколько шагов в сторону Эммы. Ее подошва спортивных кроссовок четко стучала по асфальту, отбивая ритм приближающейся участи. — Свон, — ее голос прозвучал ровно, без приветствия. Он резал сырой воздух, как лезвие. — Вы планируете проходить испытания в уличной одежде? Или вы все же соблаговолите переодеться и присоединиться к нам до наступления следующей осени? Эмма почувствовала, как кровь приливает к лицу. Она стояла в своей куртке, сжимая сумку со спортивной формой. — Я… я только что приехала, детектив. Сейчас переоденусь. Реджина окинула ее медленным, оценивающим взглядом — с головы до ног и обратно. Взглядом, который, казалось, видел и ее вчерашние изматывающие тренировки, и ее тревожный сон, и тот неприятный холодок в груди при виде Грэма. — Постарайтесь сделать это быстрее, чем вы обычно заполняете отчеты, — произнесла она, и уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки, лишенной всякого тепла. — Наша работа не терпит промедлений. Даже в таких… бытовых мелочах. Она развернулась и пошла обратно, к Голду и Грэму, оставив Эмму стоять с пылающими щеками и сжатыми кулаками. Унижение и злость закипели в ней, но вместе с ними проснулось и знакомое, острое желание доказать. Доказать ей, этой женщине из гранита и стали, с алыми, как кровь на снегу, губами, что она чего-то стоит. Что она заслуживает права находиться здесь. Не как стажер. Не как обуза. А как равная. Сумка в ее руке вдруг показалась непереносимо тяжелой. Испытание началось. И первым из них стала она сама. Реджина наблюдала за суетой на полигоне с холодным, почти отстраненным любопытством. Для нее эти сборы были не испытанием, а рутиной, ежегодным напоминанием о том, что ее тело — такой же отточенный инструмент, как и ее разум. Она видела, как нервничает Мэри Маргарет, как напускает на себя браваду Киллиан, как Грэм бросает на нее взгляды, полные невысказанных надежд. Все они были открытыми книгами, и чтение их не доставляло ей никакого удовольствия — лишь легкую скуку. Ее мысли были прерваны появлением Эммы из раздевалки. Девушка вышла, словно выходя на эшафот, — скованно, с опущенным взглядом. И в этот момент что-то в Реджине дрогнуло. Эмма сбросила с себя уличную одежду и осталась в простой черной майке и темных спортивных штанах. И это было… откровением. Не в пошлом смысле, а в смысле внезапно обретенной ясности. Темная ткань, как холст, внезапно высветлила то, что Реджина раньше не замечала, — а может, не желала замечать. На плечах Эммы, на ее руках, проступал четкий, юный рельеф мышц. Не грубый, не перекачанный, а собранный, элегантный и… сильный. Это была не сила постоянной тренировки, как у нее самой, а сила молодости, упорства, возможно, тех самых отжиманий в одиночестве в четырех стенах ее скромной квартиры. Взгляд Реджины, привыкший скользить по людям оценивающе и быстро, задержался. Он зацепился за линию напряженного плеча, за изгиб бицепса, тщетно пытавшегося расслабиться. Она увидела не просто стажера, не просто напарницу, а тело, хранящее следы усилий, следы желания доказать что-то — миру, начальству, ей. И в этой хрупкой, но уже проявленной мощи была уязвимость, которая тронула что-то глубоко внутри, что-то давно забытое и тщательно запрятанное. Она смотрела дольше, чем следовало. На несколько секунд дольше, чем позволяли профессиональные рамки и ее собственная, выстроенная с таким трудом дистанция. И осознание этого заставило ее резко отвести взгляд, словно ее поймали на чем-то непристойном. Легкое, почти неощутимое тепло разлилось под кожей, пощекотав нервы. Раздражение — на себя, на эту девчонку, что вынудила ее проявить слабость, — заставило ее сжать челюсти. В этот момент мистер Голд, опираясь на трость, огласил начало. Голос его был спокоен, но каждое слово падало, как молоток судьи. — Коллеги. Прелесть нашей работы в ее непредсказуемости. Сегодня вы — следователи, завтра — мишени. Или преследователи. Поэтому первое упражнение — парное. Вам предстоит не просто пройти полосу препятствий. Вам предстоит пройти ее вместе. Слаженно. Как единый организм. Разбейтесь на пары. Поднялся негромкий гул. Киллиан Джонс, с хищной ухмылкой, тут же направился к Эмме, словно ястреб, уловивший запах неуверенности. — Что, леди Свон, — его голос прозвучал сладко и ядовито, — не желаешь ли составить компанию старому пирату? Обещаю, скучно не будет. Покажу все самые интересные… лазейки. Эмма замерла. Ее глаза метнулись от ухмыляющегося Киллиана к другим коллегам, уже находившим себе партнеров. Она была в нерешительности, как олень в свете фар. Согласиться — значит обречь себя на поток его флирта и сомнительную «помощь». Отказать — выглядеть некомандным игроком. Реджина наблюдала за этой сценой, и то самое раздражение внутри нее закипело, превратившись в нечто иное — в острое, безжалостное чувство собственничества. Эта девчонка была ее стажером. Ее проблемой. Ее обузой. И она не позволит какому-то вычурному матросу с подведенными глазами разгуливать с ней по полосе препятствий, как на свидании. Она сделала несколько резких, четких шагов, встала между Эммой и Киллианом, перекрывая ее собой, как скала. Взгляд, холодный и острый, как лед, впился в него. — Не тратьте свое сомнительное обаяние понапрасну, мистер Джонс, — ее голос был тихим, но каждый слог был отточен, как клинок. — Мисс Свон будет работать со мной. Киллиан приподнял бровь, его ухмылка не исчезла, но в глазах промелькнула искорка досады. — О, мадам мэйор, ревнуете? Я и не знал, что вы так… привязываетесь к своему персоналу. Реджина не дрогнула. Ее темно-красные губы растянулись в тонкой, безрадостной улыбке. — Я привязываюсь к результатам, капитан. А вы, как мне известно, склонны больше к болтовне, чем к действию. А здесь требуется действие. Четкое и дисциплинированное. — Она повернулась к Эмме, которая смотрела на нее широко раскрытыми глазами, полными смеси облегчения и ужаса. — Свон, вы со мной. Не заставляйте меня ждать. И будьте готовы работать. По-настоящему. Не дав ни Эмме, ни Киллиану возможности возразить, она развернулась и пошла к началу полосы препятствий, ее прямая спина и властный шаг ясно давали понять — разговор окончен. Обсуждению не подлежит. Эмма, все еще ощущая на себе смеющийся взгляд Киллиана, поспешила за ней, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она не знала, что страшнее — флирт Джонса или перспектива пройти это испытание бок о бок с Реджиной Миллс. Но одно она понимала точно: отступать было некуда. Испытание началось, и ее партнером, ее судьей и ее самым строгим зрителем стала женщина, чей взгляд она чувствовала на своей спине даже сейчас, заставляя каждый мускул напрягаться в тщетной попытке быть идеальной. Полоса препятствий раскинулась перед ними, как насмешливый, ржавый зверь, выросший из промозглой земли. Влажный воздух вязкой пеленой окутывал старые автомобильные покрышки, вкопанные в грязь, скользкие наклонные стены с облупившейся краской, шаткие бревна над лужами мутной воды и сетку, которую предстояло ползком преодолевать по раскисшему грунту. Каждое препятствие дышало вызовом, и Эмма чувствовала, как ее уверенность, с таким трудом добытая вчерашними тренировками, начинает таять, словно сахар в дождевой воде. Она стояла рядом с Реджиной, и тишина между ними была гуще утреннего тумана. Это не было молчание товарищей по оружию; это было напряженное, звенящее ожидание приказа, взрыва, любого действия, что разорвет эту невыносимую паузу. — Слушайте меня, и слушайте внимательно, Свон, — голос Реджины прозвучал прямо над ее ухом, низкий и лишенный всякой теплоты. Он был таким же острым и реальным, как лезвие ножа, приставленного к горлу. — Это не игра в командообразование, куда вас, должно быть, водили в академии. Это симуляция выживания. Ваша задача — не отставать. Не думать. Не анализировать. Выполнять. Если я говорю «бежим» — вы не идете, вы бежите. Если я говорю «ползем» — вы не ползете, вы исчезаете с поверхности земли. Я не буду вас подбадривать. Я не буду вас ждать. Являюсь ли я вам ангелом-хранителем? — Ее губы, алые, как свежая рана, изогнулись в холодной усмешке. — Нет. Я — тот самый ад, через который вам предстоит пройти. Понятно? Эмма кивнула, сжав челюсти до боли. Каждое слово было ударом хлыста, но странным образом оно не унижало, а закаляло. Оно расчищало пространство от тревоги, оставляя лишь голую, простую необходимость: выжить. Выполнить. — Понятно, детектив. — Прекрасно, — Реджина бросила взгляд на стартовую линию, и ее тело, до этого момента неподвижное, словно скульптура, вдруг собралось, напружинилось, превратившись в сгусток готовой к взрыву энергии. — Тогда начнем наш маленький утренний променад. Она рванула с места без предупреждения, не крикнув «старт», не обернувшись. Просто движение, стремительное и эффективное, как полет пули. Эмма, на долю секунды застигнутая врасплох, оттолкнулась следом, чувствуя, как грязь хлюпает под подошвами кроссовок. Первый отрезок — зигзаг между покрышками. Реджина двигалась между ними с грацией пантеры, ее шаги были точными, корпус — собранным, будто ее центром тяжести был не физический объект, а воля, заключенная в плоть и кости. Эмма, пытаясь повторить, чувствовала себя неуклюжим щенком. Она слишком широко ставила ноги, слишком сильно раскачивалась. Она думала над каждым движением, в то время как Реджина просто двигалась, ее тело помнило и знало само. — Не прыгайте, как коза на скалах, Свон! — ее голос донесся, ровный, без одышки. — Экономить силы! Каждое движение — с пользой! Следом — наклонная стена с канатом. Реджина взяла канат, и Эмма увидела, как напряглись мышцы на ее предплечьях, как легко, почти без усилий, она подтянула свое тело и перевалилась через верх. Это была не грубая сила. Это была точная, отлаженная работа мускулатуры. Эмма схватилась за свой канат, чувствуя, как влажная пенькавпивается в ладони. Она полезла, отталкиваясь ногами от стены, ее дыхание стало сбивчивым. Наверху, перекинувшись через ребро стены, она увидела, что Реджина уже стоит на земле, ее руки скрещены на груди, а взгляд, скрытый за темными очками, без сомнения, фиксировал каждую ее ошибку. — Руки ближе к телу! Ногами упирайся, а не болтай ими в воздухе! Ты не висишь на турнике, ты поднимаешься! Эмма спрыгнула вниз, приземлившись жестко, и побежала дальше, к шаткому бревну. Реджина была уже на середине, ее ступни обуви находили точку опоры с невероятной уверенностью, будто она шла по паркету в своем кабинете, а не по скользкому, мокрому дереву над грязной лужей. Эмма ступила на бревно, и оно качнулось, заставив ее взмахнуть руками для равновесия. Она сделала осторожный шаг, потом другой, сосредоточившись, пытаясь загнать панику куда-то глубоко внутрь. И в этот момент Реджина, уже сошедшая с бревна, обернулась. Не для того чтобы помочь. Не для того чтобы подбодрить. Ее взгляд, даже сквозь затемненные стекла, был подобен прикосновению льда. — Быстрее, Свон! — ее голос прозвучал как удар хлыста, разрезая влажный воздух. — На настоящей погоне тебе не дадут минутку на медитацию! Твой подозреваемый уже скрылся за горизонтом, а ты все балансируешь, как балерина в первом классе! Стыд, жгучий и острый, вонзился в Эмму. Она заставила себя бежать по оставшейся части бревна, почти не чувствуя его под ногами, и спрыгнула, едва не поскользнувшись. Впереди была «паутина» — сетка, натянутая в полуметре от земли. Реджина уже была на середине, ее тело двигалось под сеткой с поразительной пластикой, низко, плашмя, словно змея, скользящая в траве. Грязь покрывала ее лосины и майку, но это не делало ее менее величественной. Это делало ее опасной. Частью этого грязного, сурового ландшафта. Эмма нырнула под сетку следом. Земля была холодной и липкой, она чувствовала, как влага просачивается сквозь ткань. Она ползла, отчаянно работая локтями и коленями, ее дыхание стало тяжелым, в ушах стучал пульс. Она видела перед собой только быстрые, точные движения ног Реджины, ее кроссовки, отталкивающиеся от грязи. И вдруг, прямо перед финишной чертой полосы, Реджина остановилась. Резко, неожиданно. Она перекатилась на бок и поднялась на одно колено, обернувшись к Эмме. Ее лицо было непроницаемым, но в нем читалась собранная, жесткая энергия. — Теперь — финишный рывок, — произнесла она, и ее голос был тише, но от этого не менее повелительным. — Вместе. Не оглядывайся. Не думай. Просто беги. Поняла? Эмма, выбравшись из-под сетки, вся в грязи, с бешено колотящимся сердцем, смогла лишь кивнуть. Она встала рядом с Реджиной, чувствуя, как их плечи почти соприкасаются. Она чувствовала исходящее от нее тепло, слышала ее ровное, спокойное дыхание — разительный контраст с ее собственной одышкой. — Бежим! — скомандовала Реджина. И они рванули. Две фигуры, слившиеся в одном порыве. Эмма не думала больше ни о чем — ни о грязи, ни о стыде, ни о посторонних взглядах. Была только земля под ногами, свист ветра в ушах и женщина рядом, чье присутствие было одновременно и самым большим испытанием, и самым мощным стимулом. Они пересекли финишную черту почти одновременно, облако брызг из-под их ног. Эмма остановилась, согнувшись, опираясь руками о колени, пытаясь отдышаться. Она чувствовала, как по ее лицу струится пот, смешиваясь с каплями грязной воды. Она была опустошена, унижена, измотана. И тогда она подняла взгляд на Реджину. Та стояла прямо, ее грудь также вздымалась, но дыхание было под контролем. Она сняла очки, и ее карие глаза, холодные и ясные, устремились на Эмму. В них не было одобрения. Не было похвалы. Но в них не было и того уничижительного презрения, что было в начале. Был просто факт. Констатация. — Приемлемо, — произнесла Реджина, и это одно слово, сухое и не несущее в себе ни капли тепла, прозвучало для Эммы как величайшая из возможных наград. — Но на стрельбище вам придется собраться еще больше, Свон. Там никто не будет кричать вам в спину. Там будет только вы, мишень и тишина. А тишина, как вы знаете, бывает обманчива. Стрельбище оказалось царством иного порядка. После грязной, шумной вакханалии полосы препятствий здесь царила почти церковная тишина, нарушаемая лишь сухими, отрывистыми хлопками выстрелов, эхом раскатывающимися под низким бетонным сводом тира. Воздух был густым и горьким от запаха пороха и оружейной смазки. Здесь не нужно было бежать, не нужно было преодолевать. Нужно было замереть. Слиться с оружием. Стать продолжением холодной стали. Эмма взяла в руки служебный пистолет, ощутив знакомый, но вечно чужой вес. На полосе ее тело было ее врагом; здесь врагом становился ее собственный ум — его дрожь, его сомнения, его неспособность полностью отрешиться от мира. Она поймала на себе взгляд Реджины, стоявшей позади нее, в позе инструктора. Та не говорила ни слова, лишь наблюдала. Ее молчание было весомее любых указаний. Эмма прицелилась, затаив дыхание. Мишень — стандартный силуэт — казалась, плясала перед глазами. Она вспомнила слова Реджины: «Там будет только вы, мишень и тишина». Но тишина внутри нее была оглушительной. Она спустила курок. Отдача, резкая и знакомая, отозвалась в плече глухой волной. Второй выстрел. Третий. Когда она опустила оружие и посмотрела на результат, ее сердце упало. Группа попаданий была, но не в центр. Разброс. Нервы. Реджина медленно подошла ближе. Она не смотрела на мишень, ее взгляд был прикован к Эмме. — Вы целитесь глазами, Свон, — произнесла она тихо, ее голос был ровным, без упрека, но от этого не менее безжалостным. — Это ваша первая ошибка. Целиться нужно всем телом. Всем нутром. Вы должны чувствовать цель, а не видеть ее. Вы думаете. Перестаньте думать. Доверьтесь рукам. Доверьтесь инстинкту. Она сделала паузу, дав словам просочиться внутрь, как дождь в сухую землю. — Снова. Эмма сглотнула, снова подняла пистолет. На этот раз она попыталась сделать не так, как учили в академии, а так, как чувствовала. Она представила, что пистолет — это не инструмент, а продолжение ее воли. Она отпустила контроль, позволив телу само найти нужное положение. Выстрел. Еще один. Звонкая тишина, и снова отрывистый хлопок. На сей раз группа была заметно плотнее. Не идеально, но лучше. Гораздо лучше. — Лучше, — констатировала Реджина. Всего одно слово, но в нем Эмма почувствовала слабый, едва уловимый оттенок чего-то, что могло бы быть… удовлетворением. — Запомните это ощущение. В настоящей перестрелке на рефлексы остается доля секунды. Мозг — ваш враг. Они сменили позицию, отработали стрельбу с движения, с закрытой стойки. Реджина была безжалостным критиком, но ее критика всегда была точной, конструктивной, лишенной уничижительного пафоса. Она не ломала, а перестраивала, затачивала. И с каждым разом Эмма чувствовала себя чуть более уверенно, чуть более… принадлежащей этому миру холодной стали и безмолвных решений. Но истинное испытание ждало их впереди. После стрельбища группа переместилась в просторный, продуваемый сквозняками зал, где на полу были разложены борцовские маты. Запах пота и старого дермантина витал в воздухе. Мистер Голд, все так же элегантный и непостижимый, объявил следующую дисциплину: основы рукопашного боя. Снова в парах. Эмма почувствовала, как по спине пробежал холодок, когда осознала, что это значит. Она снова окажется с Реджиной. Но на этот раз не просто рядом. Они будут касаться друг друга. Инструктор, коренастый, молчаливый мужчина с бычьей шеей, кратко продемонстрировал несколько базовых приемов: освобождение от захвата, уход с линии атаки, бросок. Все выглядело просто и жестоко. — Теперь отрабатываете в парах, — бросил он, и его голос прозвучал, как скрежет камня. — Медленно. Контролируем силу. Цель — отработка движений, а не травматизм. Реджина повернулась к Эмме. Ее лицо было маской профессиональной отстраненности, но в глубине карих глаз, казалось, плескалось что-то иное — предвкушение? Нетерпение? — Ну что, Свон, — произнесла она, становясь перед ней в стойку. Ее движения были плавными и готовыми к взрыву, как у крупной кошки. — Покажите, чему вас учили в тех ваших учебниках. Первый прием — освобождение от захвата за запястье. Эмма, следуя указаниям, должна была схватить Реджину. Ее пальцы обхватили запястье напарницы. Кожа под ее ладонью была удивительно гладкой, но твердой, как отполированное дерево. Она ощутила под пальцами пульс, ровный и спокойный, и странное, сокрушительное тепло, исходящее от этого прикосновения. Это была не просто кожа. Это была Реджина. Та самая, чье присутствие заполняло комнату, чей взгляд мог обжечь, чье молчание было громче крика. — Сильнее, Свон, — ее голос прозвучал тихо, всего в сантиметре от ее уха. — Ваш предполагаемый противник не будет держать вас так, словно боится испачкать перчатки. Эмма сжала сильнее. И тогда Реджина среагировала. Ее движение было не резким, а стремительным и невероятно точным. Она провернула свою руку, ее пальцы скользнули по коже Эммы, и через мгновение уже Эмма почувствовала, как ее собственная кисть закручивается в болезненный, но контролируемый замок. Боль была острой, но мимолетной. Гораздо сильнее был шок от близости. Она чувствовала дыхание Реджины, видела каждую ресницу, каждую крошечную морщинку у глаз. Видела, как темно-красные губы приоткрылись в легкой, почти незаметной улыбке. — Вы думаете, — повторила Реджина, все еще удерживая ее руку, их тела разделяли лишь сантиметры. — Вы смотрите на меня, а не на то, что я делаю. Ваш захват — это просто жест. В нем нет намерения. Нет решимости. Вы все еще пытаетесь быть вежливой. На улице вежливость оставьте для протоколов. Она отпустила ее, и Эмма отшатнулась, чувствуя, как по щекам разливается огонь. Ее рука горела там, где касалась Реджина. Следующий прием — уход с линии атаки с последующим выводом из равновесия. На этот раз Реджина была атакующей. Она сделала шаг вперед, имитируя удар. Эмма, следуя инструкции, должна была уйти в сторону, подставить ногу и, используя импульс противника, опрокинуть его на мат. Реджина двинулась на нее. И в этот миг Эмма забыла все инструкции. Она увидела не тренировочное упражнение, а саму суть этой женщины — неукротимую силу, граничащую с яростью. Она замерла, и Реджина, не сдерживаясь, как обещала, плотно вошла с ней в контакт. Их тела столкнулись. Это был не просто толчок. Это было землетрясение. Эмма ощутила всю сконцентрированную мощь Реджины — упругость мышц, жесткость костяшек, впивающихся в ее бок, тот самый запах дорогого парфюма, смешанный теперь с потом и порохом, что сводил с ума. Она попыталась сделать движение для броска, ее руки обхватили торс Реджины, пытаясь найти точку опоры. Но это было как пытаться обнять ураган. Реджина позволила ей бороться несколько секунд, их дыхание смешалось, груди соприкасались через тонкую ткань маек. Эмма чувствовала каждый изгиб ее тела, каждое напряжение мышц. Это было одновременно и пугающе, и пьяняще. Она не хотела отпускать. — Не боритесь с силой, Свон, — прошептала Реджина, ее губы почти касались щеки Эммы. Голос был низким, хриплым от напряжения. — Направьте ее. Используйте. Я тяжелее вас. Сильнее. Ваша задача — не пересилить, а перехитрить. Перенаправить. И затем, одним плавным, невероятно эффективным движением, она сама вывела Эмму из равновесия. Не грубым толчком, а точным, почти нежным смещением центра тяжести. Эмма почувствовала, как земля уходит из-под ног, и мягко, как и было велено, приземлилась на мат, а Реджина оказалась сверху, одним коленом аккуратно прижимая ее бедро, ладонь лежала на ее грудине, не давая подняться. Время остановилось. Эмма лежала, запрокинув голову, глядя в темные, бездонные глаза, нависшие над ней. Она чувствовала тяжесть ее тела, тепло ее кожи сквозь одежду, учащенное — или это ей показалось? — биение сердца. Ее собственная грудь вздымалась, но уже не только от усилия. Воздух между ними снова сгустился, стал плотным и тягучим, как мед. Она видела, как взгляд Реджины скользнул по ее лицу, задержался на губах, на шее. В ее глазах не было насмешки. Не было превосходства. Было нечто сложное, темное, глубокое, что Эмма не могла распознать, но что заставляло ее кровь бежать быстрее. Казалось, прошла вечность. Или всего мгновение. — Неплохо, — наконец произнесла Реджина, и ее голос снова стал ровным, профессиональным, отстраненным. Она поднялась, отступила, разрывая этот невыносимо интимный контакт. — Инстинкты есть. Но техника… технике нужна работа. Много работы. Она протянула руку, чтобы помочь Эмме подняться. Эмма, все еще дрожащая и сбитая с толку, взяла ее. Ладонь Реджины была сильной, сухой и обжигающе горячей. — Спасибо, детектив, — прошептала Эмма, не в силах найти других слов. Реджина лишь кивнула, отпустив ее руку, и отвернулась, словно ничего и не произошло. Но Эмма знала. Что-то произошло. Что-то сдвинулось. И трещина в гранитной стене, окружавшей Реджину Миллс, стала чуть шире, открывая вид на нечто, что могло быть как опасной бездной, так и долгожданным оазисом. — Смена пар! — прозвучал голос инструктора, сухой и бесстрастный, как удар метронома, нарушающий затянувшуюся паузу. — Отрабатываем приемы с новым партнером. Эмма, все еще ощущая на своей коже фантомное тепло и давление тела Реджины, отшатнулась, словно ошпаренная. Ее разум, только что суженный до точки их тактильного контакта, с трудом вернулся в реальность. Она видела, как Грэм, с почти мальчишеской готовностью, направился к Реджине, и что-то острое и кислое кольнуло ее под ложечкой. А затем к ней самой подошла Мэри Маргарет, ее темные глаза сияли доброжелательностью и легким беспокойством. — Ну что, Эмма, попробуем? — ее голос звучал так же мягко, как ее неуклюжие, пока еще не обретшие уверенности движения. Эмма кивнула, механически приняв стойку. Но ее внимание уже не принадлежало ей. Оно было приковано к паре в другом углу зала. Реджина и Грэм. Она видела, как его рука легла на ее запястье — тот самый захват, который только что отрабатывала она. Видела, как Реджина, без тени той напряженной близости, что была между ними, легко и технично высвободилась, ее движения были отточенными, безличными, как демонстрация на учебном пособии. Но Грэм смотрел на нее не как на пособие. В его глазах горело то самое знакомое, неутоленное обожание, смешанное с надеждой. И самое ужасное — Реджина позволяла этому быть. Она не отстранялась, не сыпала едкими замечаниями. Она просто работала, и в этой ее профессиональной отстраненности была какая-то особая, неприкрытая близость, доступная ему и недоступная ей, Эмме. — Эмма? — мягко окликнула ее Мэри Маргарет. — Ты готова? Эмма моргнула, с силой вернув себя в настоящее. Она сфокусировалась на милом, озабоченном лице своей напарницы. — Да-да, конечно. Прости. Они начали отрабатывать простой уход от прямого удара. Мэри Маргарет, не обладая ни силой, ни скоростью, делала все медленно, старательно. Ее удар был не ударом, а скорее нежным подталкиванием. Но Эмма снова упустила момент. Ее взгляд снова, предательски, самовольно, уплыл через зал. Она видела, как Грэм что-то говорит Реджине, склонив голову. Видела, как губы Реджины, эти алые, запретные губы, шевельнулись в ответ. Не улыбка, нет. Но и не отпор. Нечто… снисходительное. Привычное. И в этот миг что-то толкнуло ее в лицо. Боль была неожиданной и резкой. Не столько от силы удара — Мэри Маргарет не могла ударить сильно, — сколько от внезапности и унижения. Косточка под глазом заныла тепло и ярко. Эмма ахнула, отшатнувшись, и подняла руку к лицу. — О боже! Эмма, прости меня! — залепетала Мэри Маргарет, ее глаза стали размером с блюдца. — Я не хотела! Ты отвернулась… Весь зал не замолчал, но внимание нескольких пар, включая Киллиана Джонса, тренировавшегося неподалеку, прилипло к ним. И среди этого внимания был один взгляд, который Эмма почувствовала кожей — тяжелый, пронзительный, как удар шпаги. Реджина прекратила свои движения с Грэмом. Она стояла, наблюдая, ее лицо было каменной маской, но в глазах, суженных до щелочек, бушевала буря. Она медленно, не спеша, подошла к ним. — В порядке, Свон? — ее голос был ровным, но в нем вибрировала стальная струна. Он не выражал ни капли сочувствия, лишь холодную констатацию факта, за которым скрывалось нечто более темное — разочарование? Гнев? Эмма, все еще держась за скулу, кивнула, чувствуя, как горит лицо от стыда. — Да… все нормально. Просто… не заметила. — Да, я видела, что вы «не заметили», — отрезала Реджина, и ее взгляд скользнул в сторону Грэма, а затем вернулся к Эмме, словно связывая эти два факта в одно невысказанное обвинение. — Мэри Маргарет, продолжайте с детективом Ронсом. Свон, со мной. Приказ не обсуждался. Реджина развернулась и пошла к выходу из зала, не оглядываясь, уверенная, что Эмма последует за ней. Та, опустив голову, послушно поплелась следом, чувствуя себя не просто стажером, допустившим ошибку, а ребенком, пойманным на шалости. Они вышли на свежий воздух. После спертой атмосферы зала холодный ветерок показался благословением. Он обжигал разгоряченную кожу Эммы, заставляя ее вздрогнуть. Реджина молча подвела ее к крану с водой у стены здания, сама прислонилась к грубой кирпичной кладке, скрестив руки на груди. — Промой лицо, — скомандовала она коротко. — И выпей. Эмма подставила руки под ледяную струю, плеснула воды в лицо, стараясь смыть и жар стыда, и назойливую боль в скуле. Потом зачерпнула ладони и сделала несколько глотков. Вода была до обидного безвкусной и простой. Она смотрела на кран, не решаясь повернуться к Реджине. Тишина между ними была густой и громкой. — Объясните, — наконец произнесла Реджина. Ее голос прозвучал тише, но от этого не менее весомо. — Что, черт возьми, происходило там, в зале? Потому что то, что я видела, было не отсутствием концентрации. Это было… саморазрушение. Эмма сжала пальцы. Она не могла сказать правду. Не могла выложить эту детскую, нелепую ревность, это щемящее чувство, что ее место, ее только что завоеванная крупица внимания, снова занято кем-то другим. — Я… отвлеклась. Устала, наверное. Реджина издала короткий, резкий звук, нечто среднее между смешком и фырканьем. — Не надо меня недооценивать, Свон. Усталость заставляет замедлиться. Сделать ошибку. Но то, что сделали вы, — это позволить себе быть сбитой с ног безобидным подталкиванием Мэри Маргарет. Дважды. Эмма замерла, чувствуя, как ее разоблачают догола. Она молчала, уставившись в мокрый асфальт под ногами. — Что вы там искали? — продолжила Реджина, и в ее голосе вдруг послышалась необъяснимая усталость. Она оттолкнулась от стены и сделала шаг ближе. Не для того чтобы прикоснуться, а чтобы ее слова достигли цели без помех. — Я не требую от вас невозможного, — голос Реджины снова стал жестким, деловым. — Я требую концентрации. Ярости. Желания быть здесь, а не в облаках своих фантазий. Поняли меня? — Да, детектив, — прошептала Эмма, и на этот раз в ее голосе не было неуверенности. Была решимость. — Хорошо, — Реджина выдержала паузу, ее взгляд смягчился на полградуса. — Теперь идемте назад. И покажите им всем, из чего на самом деле сделана Эмма Свон. Без сожалений. Без оглядки. Реджина повернулась и пошла к зданию, ее прямая спина была вызовом всему миру. И Эмма, с холодной водой в жилах и новорожденной яростью в сердце, последовала за ней. Сборы завершились так же безэмоционально, как и начались. Мистер Голд, не выражая ни одобрения, ни порицания, коротко поблагодарил всех за «продуктивно проведенное время» и отпустил команду. Сотрудники, покрытые грязью, потом и слоем усталости, потянулись к микроавтобусам, их плечи были расслаблены, но в глазах читалось удовлетворение от преодоления. Эмма стояла в стороне, наблюдая, как машины заполняются. Синяк на ее скуле застыл тупым, ноющим пятном, напоминанием о ее сегодняшней слабости. Она собиралась было присоединиться к остальным, как вдруг услышала рядом с собой плавное, почти бесшумное скольжение шин по мокрому асфальту. К ее ногам подкатил темно-бордовый седан, модель которого говорила не о роскоши, но о безупречном вкусе, надежности и значительной стоимости. Окно со стороны водителя опустилось, и в проеме показался знакомый профиль — острый подбородок, идеальная линия губ, темные очки, скрывающие усталость. — Свон, — голос Реджины прозвучал из глубины салона, приглушенный и немного хриплый. — Где ваш тот самый… передвижной памятник автомобильному непотребству? Или вы решили, что после сегодняшнего он просто не выдержит вашего веса? Эмма почувствовала, как к щекам снова приливает кровь, на этот раз не от стыда, а от чего-то похожего на досаду, смешанную с невольной улыбкой. — Он сломался, детектив. Не доехала бы я и до половины пути. — Ах, — Реджина слегка повернула голову, и Эмма поймала свое отражение в темных стеклах ее очков. — Понятно. Что ж, садитесь. Я вас подброшу. Предложение было высказано тоном, не терпящим возражений, но в нем, под слоем привычной сухости, Эмма уловила нечто иное — небрежную, почти автоматическую вежливость, возможно, даже слабый отголосок той странной связи, что возникла между ними на матах. — Нет, нет, не стоит беспокоиться, — поспешно отказалась Эмма, ментально уже примеряя тесное, душное пространство микроавтобуса с его смесью запахов пота и дешевого кофе. — Я доеду с остальными. Реджина не двигалась. Она просто ждала, и ее молчание было весомее любых аргументов. Оно говорило: «Мы оба знаем, что вы не хотите ехать в этом автобусе. И я предлагаю вам выход. Не усложняйте». — Свон, — повторила она, и на этот раз в ее голосе прозвучала легкая, утомленная нетерпеливость. — У меня нет всего вечера, чтобы наблюдать, как вы изображаете независимость. Залезайте в машину. Сейчас же. И Эмма сдалась. Она обошла капот и опустилась на пассажирское сиденье. Дверь закрылась с глухим, дорогим щелчком, отсекая внешний шум и суету. Салон пах кожей, дорогим парфюмом с нотками сандала и чего-то неуловимого, что было сугубо личным ароматом Реджины — холодный кофе, виски и влажная осенняя листва. Машина тронулась с места так же плавно, как и подкатила. Реджина вела ее молча, обе руки на руле в положении «без десяти два», ее внимание полностью поглощено дорогой. Эмма сидела, сжимая на коленях свою спортивную сумку, и украдкой наблюдала за ней. Без темных очков, которые она сняла, усталость была видна отчетливее — легкие тени под глазами, более резкие линии вокруг рта. Но даже в этом была своя, суровая притягательность. Тишину в салоне разрезала вибрация телефона Эммы. Она вздрогнула, судорожно полезла в карман. На экране горело имя: Аврора. Эмма метнула взгляд на Реджину, но та, казалось, была полностью поглощена перестроением в другой ряд. Она приняла вызов, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально. — Алло? — Эмма, привет! — голос Авроры был солнечным и жизнерадостным, ярким пятном в мрачной атмосфере дня. — Надеюсь, твой «день сурка» прошел не слишком разрушительно. Наша встреча сегодня все еще в силе? Эмма снова посмотрела на Реджину. Та не смотрела на нее, но Эмма знала — она слушает. Каждый мускул ее тела был настроен на эту частоту. — Да, все в силе, — ответила Эмма, понизив голос. — Но мне нужно сначала домой. Принять душ. Смыть с себя… все это. — Понимаю, — легко откликнулась Аврора. — Не торопись. Я буду ждать твоего звонка. Пока, детектив. Связь прервалась. Эмма опустила телефон, чувствуя себя странно виноватой, хотя не сделала ничего предосудительного. — Ваша подруга? — неожиданно спросила Реджина. Ее голос был ровным, безразличным. Она смотрела на дорогу. — Та самая, с красными прядями, что бегала вокруг вас в тот раз, когда я подвозила после допроса Хоппера? Эмма замерла. Она видела? Она запомнила? Конечно, запомнила. Реджина Миллс ничего не забывала. — Да, — коротко ответила Эмма, не в силах и не желая что-либо объяснять. Пусть думает, что это Руби. Это было проще. Безопаснее. — Это Руби. Реджина кивнула, совершая плавный поворот. Ее пальцы слегка постучали по рулю. — Энергичная особа. Наверное, хорошо иметь такого друга. В ее голосе не было насмешки. Была лишь плоскоземельная констатация, за которой, однако, мог скрываться целый океан невысказанных вопросов. Она видела в Руби лишь подругу, и эта ее неосведомленность о настоящей природе звонка создавала между ними невидимую, но прочную стену. — Да, — снова ответила Эмма, глядя в окно на мелькающие огни города. — Она… очень хорошая подруга. Больше они не говорили. Машина скользила по улицам, и Эмма чувствовала, как нарастает странное напряжение. Между ними лежал не только сегодняшний день с его болью, потом и внезапной близостью, но и эта маленькая тайна. Тайна звонка, тайна ее вечерних планов, тайна той части ее жизни, в которую Реджина не была посвящена. И в этой тишине, наполненной невысказанным, Эмма с неожиданной остротой осознала, насколько сильно она хочет, чтобы эта женщина знала о ней все. И насколько страшно было это желание.