Шёпот на крови

Пытаясь убежать от своих демонов, не забывай: они берут билет на тот же поезд. И выходят на той же станции.

Дверь ее квартиры закрылась с глухим, окончательным щелчком, отсекая внешний мир, шум города и — она отчаянно надеялась — навязчивый призрак пронзительного карего взгляда. Но тишина, в которую Эмма ступила, оказалась обманчивой. Она была густой, звонкой, наполненной эхом сегодняшнего дня: скрипом ржавых перекладин, сухими хлопками выстрелов, резкими командами и… тихим, ровным дыханием у самого уха. Эмма бросила спортивную сумку на пол в прихожей, и звук упавшего на паркет баула отдался в ее ушах грохотом обвала. Она стояла, прислонившись к двери, и чувствовала, как по ее телу проходит мелкая, нервная дрожь. Это была не просто усталость от физических нагрузок. Это было нечто глубже, примитивнее. Напряжение, сконцентрированное в каждом мускуле, в каждом нервном окончании, ждало выхода. Оно клубилось внутри нее горячим, беспокойным узлом, сплетенным из адреналина, стыда, ярости и того самого, запретного, щемящего ощущения близости, что преследовало ее с того момента, как их тела столкнулись на матах. Ей нужно было смыть это. Смыть все: липкую грязь, запах пота и пороха, призрачное прикосновение сильных пальцев на ее запястье, тяжесть тела, прижимавшего ее к мату, и тот взгляд, полный невысказанной, темной сложности. Она почти бегом прошла в ванную, срывая с себя одежду. Ткань, пропахшая потом и землей, падала на кафель мокрыми, безжизненными кучками. Она включила воду, сделав ее почти обжигающе горячей, и встала под упругие струи, надеясь, что они смогут смыть не только грязь, но и навязчивые образы. Пар быстро заполнил пространство, окутал ее, как саван. Она стояла, закрыв глаза, опершись ладонями о влажную плитку, и позволила воде бить в затылок, по плечам, стекать по спине. Но вместо очищения, тепло только разожгло то, что она так старалась подавить. Под ее веками снова всплыли картины: резкий поворот головы Реджины, игра мышц на ее руке, когда она держала пистолет, алый изгиб губ, произносящих ее имя — «Эмма». Комок в горле сжался больнее. По телу пробежала волна жара, не имеющего ничего общего с температурой воды. Это было желание. Голое, неприкрытое, пугающее своей интенсивностью и полной безысходностью. Оно жгло ее изнутри, требуя разрядки, требуя хоть какого-то физического разрешения этого невыносимого напряжения. Ее рука, будто сама по себе, без приказа измученного сознания, скользнула вниз по животу. Пальцы дрожали, когда они коснулись чувствительной кожи внутренней стороны бедра. Она вздохнула, и звук вышел сдавленным, почти стонущим. Это было бегство. Попытка заместить один вид близости — невозможный, запретный — другим, доступным, физическим. Она представила себе нечто расплывчатое — прикосновение, жесткость, власть. Но мозг, коварный и неподконтрольный, тут же накладывал на этот образ знакомые черты: острые скулы, властные руки, темные волосы, прилипшие ко лбу от пота, губы, обведенные темно-красным. Мысль была подобна удару тока. Стыд и возбуждение смешались в ней в ядовитый, пьянящий коктейль. Ее движения стали настойчивее, отчаяннее. Она искала в этом физическом акте освобождение от власти, которую эта женщина над ней имела. Каждое прикосновение было попыткой стереть память о ее прикосновениях. Каждый сдавленный стон, терявшийся в шуме воды, — отрицанием того, как голос, низкий и хриплый, звучал у нее в ухе. Пик наступил внезапно, волной судорожного, не приносящего облегчения напряжения. Она прислонилась лбом к прохладной плитке, ее тело била мелкая дрожь, а в груди оставалась та же щемящая пустота. Это не сработало. Призрак не исчез. Он стал только реальнее, обрел плоть и кровь в ее собственном предательском теле. Открыв глаза, Эмма смотрела на запотевшую стену, на которой ее рука бессознательно вывела короткую, стертую тут же букву «Р». Так нельзя. Это зайдет слишком далеко. Это съест ее изнутри. Мысль пришла резко, с трезвой, почти жестокой ясностью. Ей нужна была не мастурбация в одиночестве, порождающая лишь более сильных демонов. Ей нужна была реальность. Плотская, простая, не обремененная сложной игрой власти и подчинения, восхищения и страха. Ей нужен был кто-то другой. Кто-то, кто сможет стать стеной между ней и навязчивым образом Реджины Миллс. Она вышла из душа, завернулась в полотенце и, все еще мокрая, потянулась к телефону, оставленному на раковине. Ее пальцы быстро набрали сообщение Авроре. Она не звонила. Голос мог выдать, дрожать. Эмма: «Планы не изменились. Но, может, встретимся у меня? Дождь, да и я после работы… как выжатый лимон. Буду рада тебя видеть». Она нажала «отправить» прежде, чем успела передумать. Это было решение. Бегство. Попытка залить огонь одного желания пламенем другого. Аврора была красива, умна, ни к чему не обязывающая. Она была идеальным противоядием. Или идеальной спичкой, способной поджечь все к чертям. Ответ пришел почти мгновенно. Аврора: «Как романтично. Место встречи — логово уставшего детектива. Согласна. Через час?». Эмма: «Да. Адрес: Редвуд-авеню, 1428, квартира 132». Она отложила телефон и посмотрела на свое отражение в зеркале. Лицо было размытым от пара, глаза — слишком яркими, на скуле проступал синеватый след. Она выглядела именно так, как чувствовала себя — измотанной, запутанной и стоящей на краю чего-то, что могло быть как спасением, так и полным разрушением ее хрупкого внутреннего мира. Сегодня вечером она не будет думать о Реджине. Она запретит себе это. У нее будет Аврора. Плоть, тепло, реальность. Все остальное — все эти взгляды, прикосновения и терпкий привкус запретного желания — она оставит здесь, в этой наполненной паром ванной, запертой наглухо, как надеялась она, вместе с призраками прошедшего дня. Следующий час прошел в нервной, лихорадочной активности, так не похожей на уставшую апатию, которую Эмма изобразила в сообщении. Вода смыла грязь, но не смогла смыть остаточное напряжение, которое теперь трансформировалось в нечто иное — в тревожное, колючее ожидание. Ее квартира, обычно являвшаяся убежищем аскета, внезапно показалась ей неприбранной, полной свидетельств ее одиночества и одержимости работой. С лихорадочной энергией она принялась наводить порядок. Разбросанные по дивану файлы по делу «Символиста» были аккуратно сложены и убраны в ящик стола. Пустая коробка от пиццы, оставшаяся с прошлой недели, отправилась в мусорное ведро. Она пропылесосила ковер, протерла пыль с поверхностей, ее движения были резкими, почти яростными. Это была не просто уборка. Это была попытка привести в порядок свой внутренний мир через внешний, расчистить пространство для кого-то нового, вытеснив следы старого — даже если эти следы были всего лишь в ее голове. Затем встал вопрос об одежде. Эмма стояла перед шкафом, ощущая странную неловкость. Что надеть на свидание… нет, не свидание… на встречу с девушкой, которую она едва знала, с единственной целью забыть другую? Ее взгляд скользнул по ряду простых футболок и удобных джинсов. Слишком буднично. Слишком по-домашнему. Слишком… по-эммовски. В глубине шкафа висело то самое платье — простое, темно-синее, из мягкого трикотажа, не облегающее, но и не мешковатое. Она купила его для выпускного в академии и с тех пор ни разу не надела. Оно пахло нафталином и забытыми амбициями. Эмма сняла его с вешалки, ощущая ткань под пальцами. Это был костюм для другой версии себя — более мягкой, более открытой, менее закованной в броню повседневной борьбы. «Именно это мне и нужно, — подумала она с горьковатой решимостью. — Быть другой. Хотя бы на одну ночь». Она надела платье, и ткань мягко облегла ее плечи и бедра. Она посмотрела на свое отражение в зеркале. Синяк на скуле все еще виднелся, но теперь он казался не отметиной позора, а скорее знаком боевого крещения. Платье меняло ее. Делало ее уязвимее, но в этой уязвимости была своя сила. Оно говорило: «Я не только детектив. Я — женщина». Затем настал черед вина. Она достала бутылку белого, купленную когда-то на случай «особого события», которое так и не наступило. Эмма поставила ее на стол рядом с двумя бокалами. Простой, почти ритуальный жест. Вино, бокалы, платье — все это были декорации для пьесы, в которой она отчаянно пыталась сыграть главную роль, заглушив голос суфлера, нашептывающего ей сценарий с участием совсем другой актрисы. И когда все было готово, наступила самая трудная часть — ожидание. Она села на край дивана, положив руки на колени, и попыталась не смотреть на часы. Каждая пролетающая за окном машина заставляла ее сердце на мгновение замирать. Эмма представляла себе Аврору — ее утонченную улыбку, светлые глаза, уверенность, с которой она владела пространством. Она пыталась вызвать в себе то легкое, щекочущее волнение, которое испытывала в баре. Но сквозь него пробивалось иное, более темное и тревожное чувство — чувство вины, будто она собиралась совершить предательство. Предательство по отношению к кому? К Реджине? Это было абсурдно. Реджине не было до нее никакого дела. Реджина, скорее всего, уже забыла о ее существовании, утонув в бокале вечернего виски в своем стерильном, безупречном доме. «Это именно то, что тебе нужно, — сурово сказала она себе. — Нормальная, простая связь с привлекательной девушкой. Без власти, без подтекста, без этой вечной борьбы за одобрение». Эмма закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на воспоминаниях о Авроре: легкое прикосновение ее руки к талии в клубе, запах ее духов, звук ее смеха. Но ее разум, как предатель, тут же подменял образы. Вместо пепельных волос — иссиня-черные, собранные в безупречную гладь. Вместо дымчатых глаз — пронзительные карие, способные и заморозить, и обжечь. Вместо легкого флирта — тяжелый, насыщенный невысказанный взгляд, под которым таял лед и разгорался огонь. Она вскочила с дивана и зажгла на кухне ароматическую свечу, которую Руби подарила ей на день рождения с наказом «научиться, наконец, расслабляться». Сладковатый запах ванили заполнил воздух, вступая в странный диссонанс с ее внутренним состоянием. Это была очередная попытка создать атмосферу, которой не было внутри. И когда звонок в дверь наконец прозвучал, резкий и неумолимый, Эмма вздрогнула, словно от выстрела. Ее сердце бешено заколотилось, но это был не только страх и не только предвкушение. Это была паника солдата, который вот-вот вступит на неизвестную территорию, не зная, друг или враг ждет его по ту сторону линии фронта. Она сделала глубокий вдох, поправила платье и пошла открывать дверь, чувствуя, как с каждым шагом нарастает странное, почти истерическое спокойствие. Дверь была границей. За ее порогом заканчивалась Эмма Свон — стажер, напарница, одержимая призраком своей начальницы. А здесь, внутри, начиналась другая. Та, что выбрала вино, платье и общество красивой девушки в отчаянной попытке доказать самой себе, что она все еще жива, все еще может хотеть и быть желанной без оглядки на ту, что украла ее покой. Она повернула ручку, и дверь открылась, впуская в ее тщательно подготовленное убежище ночной воздух и улыбающуюся Аврору. Битва с призраками начиналась. И Эмма была полна решимости выиграть ее, даже если для этого придется потерять какую-то часть себя. Дверь распахнулась, и в проеме, залитая мягким светом из прихожей, стояла Аврора. Она была воплощением ночной элегантности — в темной кожаной куртке, наброшенной на плечи, блузе кремового цвета и простых, но безупречно сидящих черных брюках. В руках она держала бутылку вина, и ее улыбка, увидев Эмму, стала шире, теплее, но с той же хищной искоркой в глубине дымчатых глаз. — Ну, привет, детектив, — ее голос прозвучал как бархат, обволакивающий и мягкий. — Разрешите войти в ваше… святилище? Эмма отступила, жестом приглашая ее внутрь. — Проходи. Только, предупреждаю, святилище больше похоже на штаб-квартиру после долгой осады. Аврора переступила порог, ее взгляд скользнул по прихожей, по аккуратной стопке папок на тумбе, по спартанской обстановке, и остановился на Эмме. Он задержался на ее платье, на синяке на скуле, на еще чуть влажных прядях волос. — О, — она протянула звук, полный одобрения. — А я и не знала, что дресс-код сегодня «смертельно опасная женственность». Ты выглядишь потрясающе. Не считая, конечно, этого боевого трофея. — Она легким движением пальца указала на свою скулу. Эмма почувствовала, как по щекам разливается румянец. Комплимент сработал. Он был точным и желанным. — Спасибо. Это… напоминание о необходимости быть внимательнее. — Надеюсь, тому, кто оставил этот след, досталось хуже, — с притворной суровостью сказала Аврора, снимая куртку и вешая ее на вешалку. Ее движения были плавными, заполняющими пространство. Она протянула бутылку вина. — Думаю, это должно помочь забыть о тяготах службы. Бургундское. Надеюсь, ты не против красного? — Нет, конечно, — Эмма взяла бутылку, ощущая прохладу стекла. — Я как раз открыла белое. Будет выбор. — Идеально, — Аврора прошла в гостиную, ее взгляд упал на два бокала и свечу. Ее губы снова тронула улыбка. — Я польщена. Такая подготовка. Они сели на диван. Поначалу разговор тек по знакомому, безопасному руслу. Аврора рассказывала забавную историю с аукциона, Эмма делилась какими-то нейтральными, отфильтрованными забавными случаями из академии. Они пили вино — сначала белое, потом красное. Алкоголь разливал по жилам приятное тепло, размягчая острые углы тревоги. Эмма начала по-настоящему расслабляться. Смех давался легче, жесты становились свободнее. Аврора была блестящей собеседницей — остроумной, внимательной, умеющей слушать. Но чем дольше длился вечер, чем ближе они сидели на диване, тем сильнее Эмма чувствовала внутренний разлад. Она играла роль. Роль расслабленной, заинтересованной девушки, проводящей приятный вечер с привлекательной спутницей. И поначалу это даже работало. Она ловила на себе взгляд Авроры, чувствовала, как тот скользит по ее шее, губам, декольте платья, и отвечала на него своим, пытаясь разжечь в себе искру настоящего влечения. Однако за этим внешним флиртом, как подводное течение, таилась другая реальность. Каждый раз, когда Аврора касалась ее руки, чтобы подчеркнуть шутку, Эмма непроизвольно сравнивала это прикосновение с другим — с железной хваткой на запястье, с властным давлением на матах. Каждый раз, когда она смотрела в светлые глаза Авроры, ее мысленный взор упорно возвращался к парным уголькам, что прожигали ее насквозь. — Ты сегодня немного… отсутствуешь, — мягко заметила Аврора, наполняя ее бокал. — Все еще там, на своих сборах? Или уже на новом деле? Эмма вздрогнула, пойманная на месте преступления. — Прости. Нет, просто… устала. И, наверное, немного перегорела. Сегодня был тяжелый день. — Понимаю, — Аврора откинулась на спинку дивана, изучая ее. — Знаешь, иногда лучший способ справиться с тяжелым днем — это полностью переключиться. Оставить его за дверью. — Она сделала паузу, ее взгляд стал пристальным, интимным. — Позволить чему-то… или кому-то… помочь тебе забыть. Ее рука снова легла на руку Эммы, но на этот раз прикосновение было иным — не случайным, а намеренным. Теплым, властным, приглашающим. Искра, которую Эмма так старалась разжечь, наконец вспыхнула — тревожным, беспокойным пламенем. Это был не тот чистый, легкий флирт из бара. Это было нечто более серьезное. Более реальное. И именно в этот момент, когда губы Авроры были так близко, а ее дыхание смешалось с запахом вина и ванили от свечи, в голове у Эммы с болезненной ясностью всплыла совсем другая картина. Не бархатная ночь, а серый, промозглый день. Не дымчатые глаза, а карие, полные холодного огня. И фраза, произнесенная низким, хриплым голосом, который, казалось, навсегда врезался в ее память: «Покажите им всем, из чего на самом деле сделана Эмма Свон». Это было как удар хлыста. Внезапно, остро и унизительно ясно она осознала: все это — платье, вино, эта красивая, умная девушка, склонившаяся над ней, — было не побегом. Это было падение. Это была капитуляция. Попытка заткнуть дыру в своей душе первым попавшимся теплым телом, потому что она не могла справиться с силой своих собственных, запретных чувств. Она отпрянула. Не резко, но достаточно явно, чтобы Аврора это почувствовала. — Эмма? — в голосе Авроры прозвучало легкое удивление, но не обида. Она была слишком опытна для этого. — Прости, — выдохнула Эмма, ее собственный голос показался ей чужим и дрожащим. Она не встала, а скорее отодвинулась вглубь дивана, создавая дистанцию. — Я не могу. Я… я не готова. Это несправедливо по отношению к тебе. Аврора медленно откинулась на спинку дивана, ее взгляд стал изучающим, аналитическим. — Понятно. — произнесла она, и в ее тоне не было разочарования, лишь легкая, усталая констатация. Эмма закрыла глаза, чувствуя, как горит лицо от стыда. Она услышала, как Аврора мягко вздыхает. — Знаешь, — сказала она, — обычно я не люблю быть пластырем для чужих душевных ран. Но в твоем случае… Ты интересная, Эмма Свон. И, кажется, твоя битва куда сложнее, чем любая полоса препятствий. Она сделала движение, чтобы подняться. — Не уходи. Фраза вырвалась у Эммы неожиданно, прежде чем она успела обдумать ее. Она не хотела оставаться одна. Не сейчас. Не с этими демонами. Присутствие другого человека, даже того, с кем она только что разрушила всякую возможность близости, казалось единственной нитью, связывающей ее с реальностью. Аврора замерла, ее брови слегка поползли вверх. — Я не совсем понимаю правила этой игры, детектив. — Никакой игры, — Эмма обняла себя за плечи, чувствуя внезапный озноб. — Уже поздно. И… и я не хочу, чтобы ты уходила одна в такой час. Останься. Переночуй здесь. Она не смотрела на Аврору, уставившись в темный экран телевизора. — В спальне. Я останусь здесь, на диване. Воцарилась тишина, напряженная и тяжелая. Эмма чувствовала, как ее предложение висит в воздухе — нелепое, отчаянное, граничащее с безумием. Наконец Аврора тихо рассмеялась. Это был не веселый, но и не злой звук. — Ну что ж, — сказала она. — Это определенно новый опыт. «Пригласи девушку, оттолкни ее, а потом предложи ей переночевать». Оригинальный ход. Ладно. Я остаюсь. Из чистого любопытства. Эмма кивнула, не в силах вымолвить ни слова благодарности. Она поднялась, словно автомат, достала из шкафа свежее белье и простыни и молча протянула их Авроре. — Ванная там. Полотенца чистые на полке. Пока Аврора занималась в ванной, Эмма быстрыми, резкими движениями приготовила себе постель на диване. Она стянула с себя платье, снова ощутив приступ стыда за этот неудачный маскарад, и натянула старую майку. Это была ее настоящая униформа. Броня одиночества. Когда Аврора вышла, уже в просторной футболке Эммы, ее образ казался удивительно хрупким без слоя светской элегантности. — Спокойной ночи, Эмма, — тихо сказала она, останавливаясь в дверном проеме. — Надеюсь, твои демоны дадут тебе поспать. — Спокойной ночи, Аврора. И… еще раз прости. Дверь в спальню закрылась. Эмма погасила свет и устроилась на диване, зарывшись лицом в подушку. Тело горело от унижения и невысказанного напряжения. Она слышала тихие шаги за стеной, скрип кровати. Она лежала в темноте, прислушиваясь к дыханию другого человека в своей квартире, и никогда еще не чувствовала себя такой одинокой. Она проиграла. Не Авроре. И не Реджине. Она проиграла самой себе. Ее отчаянная попытка обмануть себя, использовать одно желание, чтобы заглушить другое, обернулась жалким фиаско. И теперь ей предстояло провести бесконечную ночь в нескольких метрах от красивой девушки, с осознанием, что пропасть внутри нее не только не исчезла, но стала еще глубже и страшнее. Ее желание не было простым физиологическим импульсом. Оно было сложным, опасным и направленным на единственного человека, которого она не могла, не имела права хотеть. И бегство от этого оказалось невозможным даже здесь, в собственной квартире, в компании той, кто могла бы стать спасением, но стала лишь молчаливым свидетелем ее поражения. Сон, когда он наконец пришел, был беспокойным и прерывистым, населенным обрывками образов: ржавые перекладины, смеющиеся глаза Киллиана, тяжелый взгляд, пригвождающий ее к матам, и алый полумесяц губ, шепчущих ее имя. Эмма металась на узком диване, запутавшись в простынях, как в паутине собственных противоречий. Едва первые бледные лучи утра начали размывать контуры комнаты, их затмил другой, более настойчивый и реальный свет — резкие вспышки фар за окном, выхватывающие из полумрака пыльные углы. Затем раздался стук в дверь. Твердый, отрывистый, властный, не терпящий игнорирования. Он врезался в тишину, как топор в колоду. Эмма с трудом вынырнула из пучины короткого забытья, сердце бешено заколотилось в груди от инстинктивной тревоги. Разум, еще затуманенный сном и вчерашним вином, отказывался работать. Она сбросила с себя скомканное одеяло и, не думая, поплелась к двери, ее тело онемело и протестовало против каждого движения. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко. Она потянула дверь на себя, морщась от бледного света, заливавшего коридор. На пороге, залитая этим безжалостным сиянием, стояла Реджина Миллс. Она была облачена в свой привычный доспех — безупречный темный костюм-двойку, белая блузка, волосы уложены в идеальную гладь. Но на ее лице, обычно являвшем собой маску полного самообладания, застыло редкое, неприкрытое изумление. Ее острый взгляд, привыкший сканировать детали за секунды, провел молниеносный, шокирующий инвентарь: растрепанные волосы Эммы, сонное, помятое лицо, синяк на скуле, тонкая майка, не скрывающая очертаний груди и изгибов талии, и эти вызывающе простые красные трусы. В ее карих глазах, широко распахнутых, на мгновение промелькнуло что-то первозданное, почти дикое — непонимание, смешанное с чем-то, что могло бы быть вспышкой чего-то запретного, прежде чем ее веки дрогнули, и она с железной волной вернула себе контроль. Ее губы, не лишенные сегодня своего алого арсенала, сжались в тонкую от напряжения нить. — Свон, — ее голос прозвучал низко и хрипло, срываясь на первой ноте. Она с силой сглотнула, заставляя себя говорить ровно, но каждая фраза была отточенным лезвием. — Какого черта у тебя выключен телефон? И я бьюсь в твою дверь последние пять минут. Эмма, все еще находясь в ступоре, машинально обернулась, чтобы посмотреть на свой телефон, лежавший на тумбе. Экран был темным и безжизненным. Разрядился. Конечно, разрядился, пока она вчера вечером тщетно пыталась убежать от самой себя. В этот самый момент из глубины квартиры, из спальни, появилась Аврора. Она вышла, потирая глаза, ее русые волосы были взъерошены, а на плечах болталась та самая мешковатая футболка Эммы, подчеркивающая ее хрупкость. Она выглядела размякшей, сонной и совершенно домашней. — Эмма? — ее голос был хриплым от сна. — Что случилось? Все в порядке? Сцена замерла. Реджина, стоящая на пороге в своем безупречном костюме, олицетворяющая собой суровый порядок и служебный долг. Эмма, застывшая между ними, — полураздетая, помятая, с синяком позора на лице. И Аврора — в одежде Эммы. Лицо Реджины стало совершенно непроницаемым. Ледяная маска скатилась на место с такой скоростью, что было слышно. Ее взгляд, тяжелый и безразличный, скользнул по Авроре, будто та была неодушевленным предметом — пятном на стене, случайным прохожим, — а затем вернулся к Эмме. В ее глазах не было ни удивления, ни осуждения. Была лишь абсолютная, тотальная отстраненность. И от этой отстраненности стало больнее, чем от любого крика. — Я… — начала Эмма, чувствуя, как горит все ее тело от унижения. Она была поймана. Поймана на лжи, на слабости, на попытке устроить свою жалкую личную жизнь, пока мир вокруг рушился. — Проходите, детектив, я… — Не стоит, — Реджина перебила ее, и ее голос был теперь чистым, холодным металлом, без единой эмоциональной примеси. — У нас новое расследование. Ночью было совершено убийство. — Она бросила последний, быстрый, оценивающий взгляд на ее наряд. — Приведите себя в порядок. Будьте внизу, у моей машины, через пять минут. Не заставляйте меня ждать. Развернувшись на каблуках с военной выправкой, она направилась к лифту, не оглядываясь. Ее прямая спина была ясным сообщением: граница между личным и служебным была не просто нарушена — она была стерта в порошок. Эмма захлопнула дверь, прислонившись к ней спиной, словно пытаясь удержать напор урагана. Ее сердце бешено колотилось. — Эмма, что происходит? — спросила Аврора, ее сонливость как рукой сняло. — Работа, — коротко бросила Эмма, уже устремляясь к комоду. Ее движения стали резкими, автоматическими. Она натянула простые джинсы, темную футболку, нащупала на стуле свой служебный жакет. — Мне нужно бежать. Она метнулась в ванную, схватила зубную щетку, яростно работая ею, пытаясь счистить с себя привкус вчерашнего вина, стыда и этой удушающей неловкости. Плеснула водой в лицо, с силой провела пальцами по волосам, пытаясь придать им хоть какую-то форму. Выходя из ванной, она на ходу натягивала жакет и увидела Аврору, все еще стоявшую посреди гостиной с потерянным видом. — Вот, — Эмма сунула ей в руку свои ключи. — Когда будешь уходить, просто оставь их в моем почтовом ящике. Внизу. Я… я позвоню. Как-нибудь. В ее голосе звучала фальшь, и они обе это знали. Аврора молча взяла ключи, ее взгляд был полон странной смеси жалости и понимания. — Удачи, детектив, — тихо сказала она. — Похоже, она тебе понадобится. Эмма не ответила. Она уже выскальзывала за дверь, на ходу застегивая жакет, и пулей летела по лестнице, сердце ее отчаянно стучало в такт одному-единственному вопросу: как теперь, после всего увиденного, она сможет смотреть в глаза Реджине Миллс? И что за ад ждал их впереди, если его предвестником стало это утро, полное унижения и ледяного молчания? Дверь пассажирской стороны машины Реджины захлопнулась с тем же бездушным, финальным щелчком, что и дверь ее квартиры. Салон, наполненный запахом кожи, кофе и дорогого парфюма, стал продолжением тюрьмы, в которую невольно превратилось это утро. Воздух был густым и тяжелым, наэлектризованным невысказанным. Реджина не тронулась с места сразу. Она сидела, неподвижная, как изваяние, ее руки в положении «без десяти два» сжимали руль с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Она смотрела прямо перед собой на серую стену соседнего дома, но Эмма чувствовала каждый миллиметр этого молчаливого, осуждающего внимания, будто на нее направлены два раскаленных докрасна сверла. Затем, без предупреждения, Реджина завела двигатель. Рев мотора прозвучал грубым, яростным аккордом, нарушив тишину. — Подруга, значит. — ее голос прозвучал ровно, почти бесстрастно, но каждое слово было отточено, как лезвие бритвы. Эмма ссутулилась еще сильнее, чувствуя, как под жакетом по ее спине бегут мурашки. Она уставилась в боковое окно, видя лишь размытое отражение собственного унижения. — И сколько у вас таких «подруг», Свон? — Реджина плавно тронулась с места, ее маневр был безупречным и агрессивным одновременно. — В прошлый раз, если я не ошибаюсь, на пороге вашего дома дежурила с красными прядями. Энергичная особа. Не запомнила имени. А теперь… русая и сонная. Вы что, коллекционируете их? Или это такой своеобразный метод релаксации после рабочего дня — собирать у себя в квартире целый гарем? Сарказм капал с ее слов, как яд, обжигая и уничтожая все на своем пути. Эмма сглотнула комок в горле, пытаясь найти хоть каплю достоинства в этом хаосе. — Детектив, вы все неправильно поняли, — ее собственный голос прозвучал слабо и жалко, что лишь подлило масла в огонь. — О, прошу прощения, — Реджина бросила на нее быстрый, ледяной взгляд. — Я, видимо, не владею современным языком. Объясните мне, старомодной женщине: что именно я неправильно поняла? Тот факт, что в шесть утра в вашей квартире находится полураздетая девушка? Или тот факт, что вы сами открыли мне дверь в таком виде, что даже у меня, повидавшей виды, хватило такта смутиться? Или, может быть, я неправильно интерпретирую само понятие «подруга»? — Она язвительно выдержала паузу. — Или это новая техника допроса, которую вы осваиваете? «Метод интимного убеждения»? — Аврора… Она просто зашла на чашку чая! — выпалила Эмма, понимая, насколько нелепо и по-детски это звучит. — Ах, просто на чашку чая! — Реджина фальшиво ахнула, ее пальцы постучали по рулю. — Вчера вы мне другое имя называли. Как мило. Надеюсь, чаепитие было приятным. Жаль, я его прервала. Возможно, вы как раз собирались перейти к печенькам. Эмма стиснула зубы, чувствуя, как гнев и стыд борются внутри нее. — Вы не имеете права… — Я имею право требовать от своего напарника, чтобы его личная жизнь, какой бы… насыщенной она ни была, не мешала работе! — голос Реджины на долю секунды сорвался, в нем прозвучала настоящая, неконтролируемая ярость, прежде чем она снова взяла себя в руки. — Я имею право не стоять как идиотка под вашей дверью в шесть утра, когда в другом конце города лежит тело! Я имею право ожидать, что вы будете на связи, а не… не устраивать ночные чаепития в трусах цвета пожарной машины! Машина резко затормозила перед красным светом светофора. Реджина повернулась к Эмме, и впервые за всю поездку их взгляды встретились по-настоящему. И в этих карих глазах, помимо гнева и сарказма, Эмма с изумлением увидела нечто иное — усталость. Глубокую, запрятанную усталость. — Послушайте, Свон, — ее голос стал тише, но не мягче. — Что вы там делаете и с кем — это ваше личное дело. Пока это не касается работы. Но сегодня это коснулось. И если вы хотите остаться в моей команде хоть на день дольше, вы будете держать свой личный цирк под замком. Понятно? Эмма, все еще трясясь от унижения, кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Светофор переключился на зеленый. Реджина рванула с места, и в салоне воцарилась тяжелая, гробовая тишина. Они проехали еще два квартала, прежде чем Реджина заговорила снова. Но на этот раз ее голос был совершенно иным — плоским, профессиональным, лишенным всяких эмоций. Это было похоже на то, как если бы кто-то щелкнул выключателем, перейдя с одного смертоносного режима на другой. — Ладно. Хватит о ваших похождениях, — она отчеканила, глядя на дорогу. — Теперь о деле. Ночью было совершено убийство. Жертва — Леонард Уинтроп, владелец галереи современного искусства «Вернисаж». Пятьдесят семь лет. Обнаружен в своем кабинете в половине пятого утра уборщицей. Она сделала паузу, давая информации усвоиться. Эмма, все еще подавленная, заставила себя переключиться, чувствуя, как ее разум с трудом, но начинает работать в привычном режиме. — Причина смерти? — спросила она, и ее голос наконец обрел твердость. — Пока официально — не установлена. Никаких видимых ран, признаков борьбы. Но, по словам первого ответственного, который имел неосторожность позвонить мне, — Реджина бросила на Эмму быстрый взгляд, — картина… не для слабонервных. Он был одет в какое-то театральное одеяние. А на стене позади него… был нарисован огромный, сложный символ. Кровью. Машина неслась по утренним улицам, но для Эммы время словно застыло. Слова Реджины о символе, нарисованном кровью, повисли в воздухе, но не могли до конца пробиться сквозь плотную завесу ее собственного смятения. Она сидела, прижавшись к дверце, и украдкой наблюдала за профилем напарницы. Реджина смотрела прямо перед собой, ее поза была идеально прямой, но в этой безупречной выдержке читалась невероятная, стальная отстраненность. Она не просто замолчала. Она возвела между ними невидимую, но непреодолимую стену изо льда. И эта стена жгла Эмму сильнее, чем любая вспышка гнева. Гнев можно было переждать, на него можно было ответить. Это же молчаливое отчуждение было всепроникающим и обескураживающим. Оно заставляло ее сжиматься внутри, заставляло каждую клетку ее тела кричать от необходимости понять, что же она сделала не так. И ее ум, уже измученный бессонной ночью и унизительным утром, принялся лихорадочно анализировать, как она делала это с уликами на месте преступления. Что стояло за этой ледяной маской? Что именно вызвало такую реакцию? Вариант первый: гомофобия. Возможно, Реджина, эта женщина из другого поколения, с ее консервативными костюмами и железными принципами, просто не принимала таких, как она. Возможно, вид двух женщин в такой интимной, утренней обстановке вызвал у нее глубинное отторжение. Эта мысль была горькой и унизительной. Быть осужденной не за свои поступки, а за саму свою сущность. Быть отброшенной на уровень «неправильной», «испорченной». Вариант второй: обман. Реджина вспомнила их короткий разговор в машине после сборов. Эмма сказала, что звонила «подруга». А утром предстала картина, которая со словом «подруга» ассоциировалась весьма отдаленно. Возможно, дело было не в ориентации Эммы, а в том, что она солгала. Или, по крайней мере, ушла от правды. А Реджина Миллс, как известно, не терпела лжи ни в каком виде. Она могла воспринять это как неуважение, как попытку выставить ее дурой, которая не видит очевидного. «Подруга на чашку чая» — это звучало как насмешка над ее интеллектом. Эмма сжала руки в замок на коленях, чтобы они не дрожали. Что было хуже? Быть отвергнутой за то, кем ты являешься? Или быть осужденной за то, что ты солгала человеку, чье мнение — она с горечью это осознавала — для нее внезапно стало значить слишком много? Она рискнула бросить еще один взгляд на Реджину. Та проверяла что-то на своем телефоне, ее лицо было сосредоточенным и абсолютно бесстрастным. Ни тени смущения, ни отголоска неловкости. Только холодная эффективность. И в этом не было ничего личного. И это было самым ужасным. Если бы это была гомофобия, в ней была бы страсть, негативная, но все же энергия. Если бы это была обида на ложь — можно было бы извиниться, объясниться. Но это… это было просто пустотой. Как будто та хрупкая, едва зародившаяся связь, что возникла между ними на сборах, была не просто разорвана. Ее словно и не существовало. — Мы на месте через пять минут, — голос Реджины, ровный и безличный, разрезал тишину, как скальпель. — Соберитесь, Свон. Вам предстоит увидеть не самое приятное зрелище. Постарайтесь, чтобы ваши личные… переживания… не помешали работе. Фраза «личные переживания» была произнесена с такой ледяной интонацией, что Эмма почувствовала, как по ее спине пробегает холодок. В этих словах не было заботы. Был лишь очередной укор, еще одно напоминание о ее «непрофессионализме». — Я всегда собранна на работе, детектив, — тихо, но четко ответила Эмма, выпрямляя спину. Она смотрела в лобовое стекло на приближающиеся огни полицейских машин. Унижение и боль медленно начали переплавляться во что-то иное — в оскорбленную гордость и упрямую решимость. Неважно, что подумала о ней Реджина. Неважно, осудила ли она ее за ориентацию или за ложь. Она — Эмма Свон — была хорошим детективом. И она докажет это. Не для того чтобы заслужить одобрение. А для того чтобы самой себе напомнить, кто она, и почему она здесь. Ледяная стена могла оставаться между ними. Эмма решила возвести свою — из стали, профессионализма и непробиваемой концентрации. Возможно, это было единственное, что могло защитить ее сейчас от боли этого молчаливого отвержения.