Шёпот на крови

Два ритуала правды: один — с калькуляцией зла,

другой — с аритмией сердца в момент, когда рука,

опережая разум, касается тишины, как факта.

Роскошное здание галереи «Вернисаж», расположенное в фешенебельном районе, было осквернено атрибутами насилия. Полицейские ленты, желтые и непреклонные, трепетали на утреннем ветру, отгораживая изящный фасад из стекла и стали от любопытствующих взглядов. Рядом стояли машины патрульной службы, их проблесковые маячки отбрасывали тревожные синие блики на бледные, встревоженные лица ранних прохожих. Воздух был наполнен низким гулом радиостанций и резким запахом кофе из бумажных стаканчиков — неизменным спутником любого внезапного вызова. Машина Реджины бесшумно подкатила к самому краю оцепления. Она заглушила двигатель, и в салоне воцарилась звенящая тишина, более громкая, чем любой шум с улицы. Реджина не двигалась несколько секунд, ее пальцы все еще сжимали руль. Казалось, она собиралась с силами, переключаясь из режима водителя и критика в режим следователя. Затем, одним резким движением, она отстегнула ремень безопасности. — Пойдем. — бросила она через плечо, уже открывая дверь. Никаких взглядов, никаких дополнительных инструкций. Просто приказ. Эмма поспешила за ней, ее собственные движения были немного скованными, будто она боялась нарушить хрупкое, враждебное равновесие, установившееся между ними. Они прошли под лентой, и Реджина бегло, почти небрежно предъявила свои жетоны дежурному офицеру, даже не замедляя шага. Она была здесь хозяйкой, и каждый жест, каждый взгляд подтверждал это. Войдя внутрь, Эмма на мгновение замерла. Пространство галереи было просторным и минималистичным. Белые стены, полированный бетонный пол, приглушенное освещение, выхватывающее из полумрака странные, угловатые скульптуры и полотна с абстрактными композициями. И эта ледяная, стерильная эстетика вступала в жуткий диссонанс с суетой полицейских оперативников, с тяжелыми ботинками, громко стучавшими по полу, с приглушенными разговорами по рациям. Офицер, первый прибывший на место, молодой и бледный, с глазами, все еще полными ужаса от увиденного, поспешил к ним навстречу. — Детектив Миллс, — кивнул он, его взгляд с облегчением скользнул по Реджине, словно она была воплощением порядка в этом хаосе. Его взгляд на Эмму был более беглым, полным простого любопытства. — Тело в кабинете владельца. В конце зала. Мы ничего не трогали, как вы и велели. — Кто нашел? — спросила Реджина, уже зная ответ, ее голос был ровным и лишенным всякой эмоциональной окраски. Она уже доставала из кармана жакета пару тонких латексных перчаток. — Уборщица. Хелен Дэвис. Она в шоке, дежурит у машины скорой. Говорит, все было как обычно, пока она не зашла в кабинет. Реджина кивнула, уже двигаясь в указанном направлении. Ее каблуки отбивали четкий, безжалостный ритм по бетонному полу. Эмма, как тень, следовала за ней, чувствуя, как профессиональное любопытство начинает понемногу вытеснять личную тревогу. Она тоже надела перчатки, ее пальцы нервно теребили упаковку. Они прошли через несколько выставочных залов. Атмосфера сгущалась с каждым шагом. Воздух становился тяжелее, и в нем теперь, помимо запаха пыли и краски, витало нечто сладковато-металлическое, едва уловимое, но от этого еще более зловещее. И тогда они увидели его. Дверь в кабинет была распахнута настежь. Из нее лился яркий, холодный свет, контрастирующий с приглушенным освещением залов. И на безупречно белой стене прямо напротив входа проступало то, о чем говорила Реджина. Символ. Снова. Он был огромен, нарисован чем-то густым, темно-бурого, почти черного цвета, в котором без труда угадывалась запекшаяся кровь. Это не была простая загогулина. Сложный, витиеватый узор напоминал то ли алхимический знак, то ли изощренную монограмму. Он гипнотизировал своей чудовищной тщательностью, своим кощунственным изяществом на фоне стерильной белизны стены. Реджина остановилась на пороге, ее спина выпрямилась. Она не сразу вошла, давая себе и Эмме время оценить обстановку, просканировать пространство глазами, прежде чем нарушить его своими шагами. — Готовы, Свон? — спросила она, не оборачиваясь. Ее голос был тихим, но в нем не было и тени прежней язвительности. Теперь это был голос хирурга, готовящегося к вскрытию. Эмма сделала глубокий вдох, отсекая последние остатки личных переживаний. Ее разум, натренированный годами учебы и первым громким делом, наконец-то включился на полную мощность. Стыд, унижение, боль — все это осталось в салоне машины. Здесь, перед этим знаком, написанным кровью, существовала только работа. И загадка, которая ждала своей разгадки. — Да, детектив, — ответила она, и в ее голосе прозвучала та самая сталь, которую она в себе искала. — Готова. Они переступили порог, и мир сузился до размеров кабинета. Воздух здесь был густым и спертым, с явным, теперь уже неоспоримым привкусом крови и чего-то еще — сладковатого, химического, словно духи, смешавшиеся со смертью. Комната была просторной и дорого обставленной: массивный дубовый стол, стеллажи с книгами в кожаных переплетах, несколько подлинников, судя по всему, старых мастеров на стенах. Но все это великолепие меркло перед центральным элементом композиции, устроенной рукой убийцы. Тело Леонарда Уинтропа сидело в кресле за столом. Оно было облачено в театральное одеяние — камзол из темно-бархатного пурпура, расшитый причудливыми золотыми узорами, и белоснежный напудренный парик-аллонж, съехавший набок. Лицо его, обычно, должно быть, выражавшее надменность галериста, теперь было застывшей маской безмятежного покоя. Глаза закрыты, черты расслаблены. Ни тени агонии, ни гримасы ужаса. Он выглядел так, будто уснул во время репетиции какой-то абсурдной пьесы. И этот безмятежный покой вступал в чудовищный, сюрреалистический диссонанс с тем, что творилось вокруг. На столе перед ним был аккуратно разложен ряд странных предметов: перо с обломанным кончиком, лежащее на листе испещренной какими-то знаками бумаги; небольшое зеркало в серебряной оправе; чаша из темного металла, в которой застыла та же бурая субстанция, что и на стене. Это была не сцена хаоса. Это была инсценировка. Тщательно продуманный, до жути педантичный ритуал. Реджина медленно, словно хищница, обходящая свою добычу, сделала круг по кабинету. Ее взгляд скользил по всем деталям, впитывая, анализируя, сортируя. Она не прикасалась ни к чему, лишь фиксировала. Эмма, следуя ее примеру, остановилась у другого края стола, ее собственный аналитический ум уже работал, выстраивая гипотезы. — Ни признаков борьбы, — тихо констатировала Реджина, больше для себя, чем для Эммы. Ее голос был приглушенным, но абсолютно ясным в гробовой тишине комнаты. — Мебель не сдвинута, бумаги на столе в полном порядке. Его либо убили мгновенно, либо он знал убийцу и не ожидал нападения. Ее взгляд упал на перо и бумагу. — Предсмертная записка? Или часть представления? Она наконец подошла к телу. Эмма замерла, наблюдая. Реджина не брезгливо, но с холодной, клинической осторожностью наклонилась, исследуя шею, руки, открывая воротник камзола в поисках ран, следов уколов, любого намека на причину смерти. Ее движения были безжалостно эффективны. — Никаких видимых повреждений, — произнесла она, выпрямляясь. Ее взгляд встретился со взглядом Эммы через стол. И в этот момент, в этой жуткой обстановке, между ними на секунду промелькнула искра чисто профессионального понимания, короткое замыкание двух умов, столкнувшихся с одной и той же загадкой. — Отравление? Результаты вскрытия покажут. Она отвела взгляд и подошла к стене с нарисованным символом, остановившись в паре шагов от него. — А это… это уже для нас. Послание. Или подпись. Эмма подошла ближе, изучая сложный узор. Кровь, засохшая неровными наплывами, придавала ему объем, делала его почти осязаемым. — Он похож на каббалистические знаки, — заметила она, припоминая университетский курс по истории искусств. — Или на алхимические символы. Но я не узнаю конкретный. — Возможно, гибрид, — откликнулась Реджина, ее голос прозвучал задумчиво. Она все еще не смотрела на Эмму, ее внимание было приковано к кровавому рисунку. — Убийца не просто убил. Он создал… инсталляцию. Со своим сюжетом, реквизитом и декорациями. Она наконец повернулась к Эмме полностью, и в ее позе, в напряжении плеч, читалась вся серьезность момента. Личные обиды, утренние скандалы, неловкие сцены — все это растворилось, сгорело в горниле нового дела. Осталась только работа. И необходимость полного, пусть и вынужденного, единства. — Наш «Символист», — Реджина произнесла прозвище их предыдущего маньяка с ледяным отвращением, — кажется, нашел себе достойного последователя. Или, что еще хуже, вдохновителя. Этот… — она кивнула в сторону символа, — слишком осмысленен, слишком продуман для простого подражателя. Ее взгляд, все еще тяжелый и неумолимый, задержался на Эмме, но теперь в нем читался вызов. Не личный. Профессиональный. Следующее время прошло в методичной, почти механической работе. Ледяная стена между ними оставалась, но теперь она стала функциональной, как стекло в операционной. Они двигались по кабинету, не пересекаясь, их действия были дополняющими, но лишенными какого-либо личного контакта. Реджина сосредоточилась на теле и непосредственной обстановке вокруг него, ее внимание привлекла чаша с застывшей кровью. — Не похоже, что кровь вылили из него, — тихо заметила она, больше размышляя вслух. — Объем мал. Скорее, принесли с собой. Ритуальный сосуд. Об этом результаты скажут позже. Эмма, в свою очередь, изучала стеллажи с книгами. Ее взгляд выхватил несколько томов по алхимии, средневековой символике и театральному искусству эпохи барокко. — У него были специфические интересы, — сказала она, проводя пальцем в перчатке по корешку фолианта с изображением герметических символов. — Или это часть декораций, расставленных убийцей? — Проверим, — откликнулась Реджина, не поднимая головы от осмотра кресла. — Но интуиция подсказывает, что это его личная библиотека. Убийца выбрал жертву не случайно. Он знал его увлечения. И использовал их против него. Их диалог напоминал обмен шифровками — короткий, деловой, лишенный всяких эмоциональных обертонов. Когда прибыла судмедэкспертиза и криминалисты, Реджина отдала им пространство, отозвав Эмму жестом в сторону. — До получения предварительных результатов вскрытия мы здесь бесполезны, — констатировала она, снимая перчатки. Ее лицо было маской усталой сосредоточенности. — Поедем к семье. Посмотрим, что они знают об увлечениях покойного и о его возможных недругах с арт-бомондным уклоном. Они снова сели в машину. Эмма смотрела в окно на проплывающие улицы, мысленно возвращаясь к тому кровавому символу. Его линии горели у нее на сетчатке. Особняк Уинтропов находился в самом престижном районе города. Его холодная, неоклассическая красота казалась продолжением той театральной эстетики, что окружала смерть Леонарда. Им открыла горничная, с красными от слез глазами, и проводила в гостиную, где их ждали. Вдова, Элеонора Уинтроп, была женщиной лет пятидесяти, с лицом, высеченным из мрамора скорби и аристократического высокомерия. Она сидела на краю шелкового дивана, сжимая в руках платок, но ее поза была идеально прямой. Рядом с ней стоял молодой человек, лет двадцати пяти, — Алессандро, племянник покойного, как они позже выяснили. Его красота была почти вызывающей, но в глазах читалась тревога, смешанная с чем-то еще — с любопытством? Реджина представилась с ледяной вежливостью, не тратя времени на соболезнования. — Миссис Уинтроп, нам нужно задать несколько вопросов о вашем муже, — она сделала небольшую паузу, — и о его увлечениях. — Увлечениях? — Элеонора Уинтроп подняла на нее усталые глаза. — Леонард был галеристом. Его увлечением было искусство. — Конкретнее, — мягко, но настойчиво парировала Реджина. — Мы обнаружили в его кабинете книги по алхимии, средневековой символике. Он интересовался этим? Алессандро нервно переминулся с ноги на ногу. — Дядя Лео… он всегда тяготел ко всему эзотерическому, — сказал он, его голос был приятным, но немного дрожал. — Говорил, что за внешним лоском современного искусства скрывается та же древняя магия символов. Он даже собирался делать тематическую выставку. «Искусство и Непознанное». — И у него были единомышленники? — вступила Эмма, чувствуя, как щелкает первый кусочек пазла. — Коллекционеры, художники, разделявшие его взгляды? Элеонора нахмурилась, ее пальцы сжали платок так, что побелели суставы. — Была одна… группа. Неформальная. Они называли себя «Адепты Тишины». Собирались раз в месяц, обсуждали бог знает что. Леонард стал таким… закрытым после того, как вступил в их ряды. — «Адепты Тишины», — повторила Реджина, и Эмма уловила в ее голосе едва заметный оттенок интереса. — У вас есть имена других участников? Место их встреч? — Леонард никогда не говорил, — покачала головой Элеонора. — Это было тайное общество, детектив. В прямом смысле этого слова. Он шутил, что они как масоны, только со вкусом. — А как насчет врагов? — Реджина перевела взгляд на Алессандро. — Кто-то мог желать ему зла? Конкуренты? Недовольные художники? Молодой человек замялся, его взгляд стал уклончивым. — В мире искусства все друг другу и друзья, и враги, детектив. Но чтобы настолько… — он содрогнулся. — Нет. Не думаю. Реджина наблюдала за ним с тем пронзительным, всевидящим вниманием, которое заставляло людей ерзать. — Вы сами не разделяли увлечения дяди? — спросила она, и вопрос прозвучал как утверждение. Алессандро засмеялся, но смех вышел нервным. — Боже, нет. Все эти символы и ритуалы… это пошло и наивно. Я предпочитаю искусство, которое можно продать. Реджина медленно поднялась. — Благодарю вас за время, — сказала она с той же ледяной вежливостью. — Мы можем связаться с вами снова, если появятся новые вопросы. На обратном пути к машине она шла быстрым, решительным шагом. Эмма едва поспевала. — Он лжет, — отчеканила Реджина, когда дверь машины захлопнулась. — Племянник. Он знает больше, чем говорит. Его отвращение к увлечениям дяди было слишком театральным. Слишком… демонстративным. Она завела двигатель, и ее взгляд в зеркале заднего вида был острым, как лезвие. — «Адепты Тишины». Кровавый символ. Ритуальная чаша. — Она тронулась с места. — Наш убийца из их круга. Нам нужно найти этот клуб, Свон. И мы найдем его через этого мальчика. Он — наша первая ниточка. И я намерена потянуть за нее, пока не распутается весь этот клубок. В департаменте они погрузились в работу с почти маниакальным сосредоточением. Кабинет Реджины превратился в командный центр. На столе, обычно безупречно чистом, теперь царил организованный хаос: распечатанные финансовые отчеты галереи, списки клиентов, фотографии символа, найденного на стене, и предварительные заключения судмедэкспертизы, подтвердившие отравление редким алкалоидом. Они работали молча, словно две шестеренки одного механизма. Реджина выстраивала логические цепочки, ее острый ум сканировал данные, отсекая несущественное. Эмма, со своей дотошностью и знанием современных баз данных, выуживала информацию, дополняя картину. — Смотрите, — Эмма положила перед Реджиной распечатку банковских переводов. — Уинтроп в последние месяцы регулярно переводил крупные суммы на счет некоммерческой организации «Студия Тишины». Тот же почтовый ящик, что и у галереи. — «Студия Тишины», — Реджина провела пальцем по строке, ее губы сложились в понимающую улыбку. — Благотворительный фонд для поддержки молодых художников. Идеальная ширма для «Адептов». — И смотрите, кто еще делал пожертвования, — Эмма перелистнула страницу, ее голос зазвучал взволнованно. — Алессандро Уинтроп. Скромные суммы, но регулярно. Он говорил, что не разделял увлечений дяди. — Лгал, — отчеканила Реджина. — Он боялся, что мы выйдем на этот след. Потому что он знал, куда он ведет. Они стояли рядом, склонившись над столом, их плечи почти соприкасались. Воздух был густ от напряжения и запаха старой бумаги. Все кусочки пазла сходились, вырисовывая четкий, неоспоримый портрет. Убийца был среди «Адептов». И Алессандро знал об этом. Возможно, был соучастником. И в этот момент, когда победа была так близка, а ум Эммы был полностью поглощен делом, ее рука, лежавшая на столе рядом с рукой Реджины, совершила непроизвольное движение. Она не думала. Она чувствовала. Чувствовала эту близость, это внезапное единство, этот мост, снова протянутый между ними поверх ледяной пропасти утра. Ее пальцы осторожно, почти невесомо, легли на тыльную сторону ладони Реджины. Она не сжимала ее, просто накрыла, ощущая под кожей прохладу и тонкий рисунок вен. Это был жест уязвимости. Жест доверия. Жест, говорящий больше, чем слова. Реджина замерла. Ее рука под ладонью Эммы напряглась, стала неподвижной, как мрамор. Она не отдернула ее. Она просто… перестала дышать. Эмма подняла на нее глаза. Взгляд ее был прямым, беззащитным, полным той самой ясности, что так поразила Реджину на сборах. — Между нами, — тихо проговорила она, и ее голос был чуть хриплым, — между мной и Авророй… и правда ничего нет. И... И я не знаю, зачем говорю вам это. Слова повисли в воздухе, хрупкие и значимые. Это была не просьба о прощении. Это было объяснение. Оправдание? Нет. Это было… подношение. Часть себя, выставленная на суд. Реджина медленно подняла взгляд. Ее карие глаза, обычно такие непроницаемые, были теперь широко раскрыты. В них плескалась буря — изумление, растерянность, и что-то еще, теплое и трепетное, что она тщетно пыталась задавить. Щеки ее покрыл легкий, предательский румянец. Она была смущена. Смущена этим прикосновением, этими словами, этой внезапной, обнажающей близостью. Она отвела взгляд, ее грудь вздымалась в неритмичном, сбивчивом дыхании. Прошло несколько секунд, показавшихся вечностью. Затем она медленно, очень медленно, отвела свою руку. Не резко. Не отталкивающе. Просто… восстановив дистанцию. Она сделала легкий вдох, заставляя голос звучать ровно, но хрипотца выдавала ее. — Свон, — произнесла она, глядя куда-то в сторону окна. — Сбегайте-ка в столовую. Принесите нам чего-нибудь… перекусить. Сэндвичи. Кофе. Что угодно. Прямо сюда. Это был не приказ. Это была просьба. Попытка вернуть все в безопасные, профессиональные рамки. Дать себе время прийти в себя. Осмыслить этот внезапный прорыв сквозь все ее укрепления. Эмма, почувствовав, как по ее щекам разливается тепло, кивнула. — Хорошо, детектив. Она вышла из кабинета, оставив Реджину одну среди разбросанных бумаг и гулкой тишины, нарушаемой лишь бешеным стуком ее собственного сердца, которое наконец-то вырвалось из-под контроля и отказывалось успокаиваться. «Между нами… и правда ничего нет». Слова витали в воздухе, сладкие и опасные. Она хотела верить. Боже, как она хотела поверить в эту простоту. В глазах Эммы не было лжи — лишь та самая уязвимая ясность, которая раз за разом пробивала ее броню. Но верить было страшно. Верить означало признать, что эта девчонка заняла в ее мыслях куда больше места, чем следовало. Она с силой провела рукой по лицу, отступая к столу. Ее вторая рука задела край стола, где лежал телефон Эммы. В этот момент экран вспыхнул. Реджина не собиралась смотреть. Это было ниже ее. Но ее взгляд, привыкший выхватывать детали против ее воли, уже скользнул по экрану. Мозг, настроенный на анализ, уже обработал информацию. Аврора. «Эмма, ключи я оставила в почтовом ящике, как ты и попросила. Жаль, что у нас ничего не вышло…» Всего миг. Несколько слов. И тогда случилось неожиданное. Вместо ледяной волны горечи ее грудь распирала странная, трепетная легкость. Она… выдохнула. Глубоко, как будто все это время не дышала. Не вышло. Не получилось. Не сложилось. Не состоялось. Уголки ее губ дрогнули в едва заметном, почти неосознанном движении. Не улыбка. Скорее… тень облегчения. Когда дверь открылась и Эмма вернулась с кофе и сэндвичами, Реджина все еще стояла у стола. Но осанка ее была уже не такой жесткой, а взгляд, встретивший Эмму, хоть и оставался профессиональным, лишился той ледяной щитовки, что была там несколько минут назад. — Спасибо, — сказала Реджина, принимая стакан. На этот раз их пальцы едва коснулись. Она позволила этому мимолетному контакту состояться. — Садитесь. — Она сделала глоток кофе, ее взгляд скользнул по разбросанным на столе бумагам. — Давайте систематизируем, что у нас есть. Алессандро лжет об отношении к увлечениям дяди, но он явно напуган. Она отодвинула от себя бумажный стакан и оперлась руками о стол, ее поза выражала сосредоточенность, но уже без прежней напряженной отстраненности. — Его пожертвования «Студии Тишины»… это связующее звено. Но недостаточное для ареста. Нам нужен подход. — Реджина перевела взгляд на Эмму. — Как вы думаете, с какой стороны к нему подойти? Давить на страх? Или сыграть на его возможном чувстве вины? Мне интересно услышать ваше мнение. И в том, как она произнесла «ваше мнение», сквозило нечто большее, чем просто формальность. В нем звучало признание — не только профессиональное, но и личное. Это было приглашение в диалог не просто напарницы, а человека, чью оценку ситуации она действительно хотела услышать. Возможно, это было даже начало ответа на то доверие, что ей только что оказали. Не сговор, но шаг навстречу. Следующие несколько дней слились в единый поток удивительно слаженной работы. Ледяная стена, возведенная утром после того злополучного «чаепития», не исчезла полностью, но стала полупрозрачной, проницаемой для профессионального уважения и осторожного, зарождающегося доверия. Они часами просиживали в кабинете, окруженные папками и экранами компьютеров. Воздух был густ от запаха кофе и напряжения, но теперь его периодически разрезал смех — короткий, сухой, чаще всего принадлежащий Реджине, в ответ на какую-нибудь острую, но уместную ремарку Эммы. Однажды Эмма, засыпая над отчетом о финансовых операциях «Студии Тишины», пробормотала: «Если я сейчас усну, разбудите меня криком «Адепты наступают». Реджина фыркнула, и этот звук, лишенный привычной язвительности, был похож на признание: «Я все еще здесь. Я с тобой». — Смотрите, — Эмма отодвинула ноутбук, чтобы Реджина могла видеть экран. — Все нити, кажется, ведут к одному человеку. Главный реставратор галереи «Вернисаж». Роберт Митчелл. — Митчелл? — Реджина прищурилась, вызывая в памяти досье. — Тихий, неприметный. Работал с Уинтропом больше десяти лет. — Именно он, — Эмма щелкнула по файлу с финансовыми отчетами «Студии Тишины». — Он не получал платежи, но он был тем, кто их распределял. Скромные переводы в училище — на имя его племянника. А крупные суммы уходили через подставные фирмы на закупку химикатов. Тех самых, из которых можно синтезировать наш алкалоид. Он имел доступ ко всему: к расписанию Уинтропа, к его личным вещам, к архивам. И ко всем ключам. Реджина медленно откинулась на спинку кресла, её взгляд стал острым, как скальпель. — А Алессандро? — спросила она, всё ещё не отпуская старую версию. — Его ложь об отсутствии контактов с дядей, его интерес к «Адептам»… Всё это было слишком удобным совпадением. — Я проверяла, — Эмма открыла ещё одно окно на экране. — Его алиби на ночь убийства железное: камеры в его фитнес-клубе зафиксировали его с 20:00 до полуночи. Затем он поехал домой. А его интерес к «Адептам» и сокрытие контактов с дядей имеют куда более простое объяснение. — Она встретилась взглядом с Реджиной. — Он банально боялся. Реджина кивнула, и в её глазах вспыхнуло редкое, неприкрытое восхищение. — Блестяще, Свон. Этот момент — этот взгляд, эта похвала — согрели Эмму изнутри сильнее, чем все утренние кофе, вместе взятые. Группа захвата взяла его на рабочем месте, в реставрационной мастерской при галерее. Он не сопротивлялся. Когда они вошли, он аккуратно положил кисть, отошёл от мольберта, на котором под его рукой оживал пейзаж, и сам протянул руки для наручников. Мотив оказался до банальности простым и оттого жутким. Митчелл годами писал картины в надежде, что Уинтроп выставит их. Но тот, раз за разом, называл его работы «технически безупречными, но лишёнными души», отдавая предпочтение более дерзким и современным авторам. Обида, копившаяся годами, переросла в одержимость. «Адепты Тишины» стали для него идеальным инструментом, чтобы превратить собственную месть в произведение искусства, которое наконец оценят. Когда его уводили, Реджина на мгновение задержалась в мастерской, её взгляд скользнул по рядам растворителей, лаков и растянутых на подрамниках холстов. Эмма стояла рядом. — Ну что, — Реджина повернулась к ней. Усталость затуманивала её глаза, но в них не было привычного льда. Было нечто умиротворенное. — Кажется, мы снова справились, детектив Свон. — Кажется, что так, детектив Миллс, — ответила Эмма, и в её улыбке не было ни тени прежней неуверенности.