Шёпот на крови

И в тишине между ними выросла маленькая, нежная и очень колючая реальность. Ее нельзя было потрогать или назвать по имени, но именно она отныне определяла расстояние от одного стула до другого.

Наступила странная, почти непривычная пауза. После вихря убийств, символов, написанных кровью, и театрализованных арестов, будни в департаменте показались Эмме подозрительно спокойными. Дни текли размеренно, наполненные рутиной: оформление отчетов по делу Митчелла, допросы причастных, бесконечные кипы бумаг, которые, казалось, размножались в ящиках стола, пока все спали. Эмма ловила себя на том, что эти мирные дни были ей даже по душе. Не потому, что ей нравилась скука, а потому, что в этой рутине появилось нечто новое — предсказуемость, окрашенная в теплые тона. Ее рабочие отношения с Реджиной обрели ровное, устойчивое звучание. Они обменивались деловыми репликами, иногда Реджина, просматривая ее отчеты, бросала короткое: «Хорошая работа, Свон», или «Здесь нужно точнее, переделайте». И в этих словах не было колючей критики, а было взвешенное профессиональное суждение. Они даже пару раз пересеклись у кофемашины. Один раз Реджина, заставая Эмму за добавлением в кофе невообразимого количества сахара, изрекла с притворной суровостью: «Свон, вы уничтожаете вкус единственного приличного напитка в этом учреждении. Это должно караться увольнением». Эмма, не смутившись, парировала: «Зато я всегда на подхвате, детектив. Сахар — мое топливо». И Реджина в ответ лишь покачала головой, но уголки ее губ дрогнули. Это было ничто, мелочь, но для Эммы такие моменты значили все. Именно в один из таких спокойных вечеров она наконец-то вырвалась на ужин с Руби. Они сидели в их любимом шумном итальянском ресторанчике, где скатерти были в красно-белую клетку, а порции могли накормить небольшую армию. Руби, сияющая и любопытная, с красными прядями, выбивавшимися из ее пучка, тут же принялась за допрос. — Ну, так что там с твоей таинственной арт-дилершей? — спросила она, с энтузиазмом наматывая на вилку спагетти. — Аврора, кажется? Пропала как в воду канула! Я уж думала, ты укатила с ней в свадебное путешествие по музеям Европы. Эмма покрутила бокал с вином, глядя на темно-рубиновую жидкость. — Никакого путешествия. Все… закончилось, даже не успев начаться. — Что?! — Руби отложила вилку, ее глаза округлились от драматического изумления. — То есть как это «закончилось»? Девушка была просто богиня! Стильная, умная, с чувством юмора… Эмма, да ты просто с ума сошла! Ты что, нашла кого-то еще? Эмма почувствовала, как по ее щекам разливается предательский румянец. Она потупила взгляд, делая вид, что ее невероятно интересует узор на скатерти. — Нет, я никого не нашла. Просто… не сложилось. — Не сложилось, — скептически протянула Руби. Она прищурилась, ее взгляд, всегда такой проницательный, стал изучающим. Она молча наблюдала за Эммой несколько секунд, пока та пыталась сделать вид, что поедание хлебной палочки — самое увлекательное занятие в мире. — Погоди-ка, — медленно проговорила Руби. Ее брови поползли вверх. — Погоди-ка. Это… это не может быть… Ты же не… Эмма напряглась, чувствуя приближение разоблачения. — Что «не может быть»? — Эмма Свон, — Руби произнесла ее имя с театральным придыханием. — Ты же не… не втюрилась в свою ледяную королеву? Эмма поперхнулась глотком вина. Кашель стал ее неубедительным ответом. — О чем ты? — выдохнула она, чувствуя, как горит все ее лицо. — О Реджине? Не смеши. Она мой начальник. Она… она… — Она та, о ком ты говоришь в каждых двух предложениях из трех, когда рассказываешь о работе, — безжалостно закончила за нее Руби. Ее лицо расплылось в торжествующей ухмылке. — «А Реджина сказала то…», «А Реджина сделала это…», «А представь, Реджина сегодня утром…». Боже мой, да это же классика! Ты влюбилась в своего босса! Суровую, неприступную, на двадцать лет старше тебя Реджину Миллс! Ну, надо же, Эмма, ты не ищешь легких путей. — Я не влюбилась! — попыталась возразить Эмма, но ее голос прозвучал слабо и неубедительно даже для нее самой. — Ага, конечно, — фыркнула Руби. — И краснеешь ты просто от жары. И глаза у тебя горят, когда ты о ней говоришь, потому что… потому что хорошо выспалась. Слушай, это же опасно. Это же… это же сама сложность в образе женщины. Ты понимаешь, во что ты ввязалась? Эмма закрыла глаза. Бороться было бесполезно. Руби видела ее насквозь. Все ее отнекивания, все попытки спрятаться за профессиональной необходимостью рухнули под весом этого простого, оглушительного признания. Она обхватила бокал обеими руками, словно ища в его прохладе спасения. — Хорошо, — тихо, почти шепотом, сказала она. — Хорошо. Она мне нравится. Очень. Она подняла на подругу глаза, полные смеси страха и облегчения. — Я постоянно думаю о ней, Руб. О том, как она смотрит, как говорит, как двигается. О том, какая она сильная. И какая… одинокая. Это безумие, я знаю. Но я ничего не могу с собой поделать. Руби перестала улыбаться. Ее выражение лица стало серьезным, полным сочувствия. — О, детка, — вздохнула она. — Ты вляпалась по уши. И, боюсь, тебя ждет мир боли. Потому что Реджина Миллс — это не Аврора. Ее не купить бутылкой хорошего вина и парой комплиментов. Она… крепость. И я не уверена, что у тебя есть подходящие тараны. Эмма кивнула, глотая подступивший к горлу комок. Она знала. Она все это понимала. Но знание это было бессильно против того странного, щемящего чувства, что поселилось у нее в груди и согревало ее даже в самые спокойные и безмятежные дни, напоминая, что где-то рядом, в своем безупречном кабинете, сидит женщина, которая стала для нее центром тихой, но неумолимой гравитации. Первое зимнее утро заявило о себе безраздельной властью. Ночью выпал снег — не тот мокрый, быстро превращающийся в слякоть, а сухой и пушистый, укрывающий город в первозданную, немую белизну. Воздух, обычно пропитанный выхлопами и гулким шумом мегаполиса, стал хрустально-прозрачным и колючим, обжигая легкие при каждом вдохе. Снег хрустел под ногами Эммы, как толченое стекло, а с карнизов домов свисали причудливые ледяные бахромы, переливающиеся в утреннем солнце. Эмма шла на работу пешком, зарывшись подбородком в воротник пальто, но внутри у нее было по-праздничному тепло и оживленно. Сегодняшний день был отмечен в ее календаре маленькой, но важной вехой — после долгих недель в ремонте она наконец-то должна была забрать свою машину. Ее старую, канареечно-желтую «Бамбино», ветерана городских улиц, с потертым салоном, который пахнет бензином и старыми компакт-дисками, и с мотором, заводившимся всегда со второго раза. Эта машинка была ее верным, хоть и неказистым, спутником, символом ее независимости, и мысль о том, чтобы снова сесть за ее руль, вызывала у Эммы прилив безотчетной радости. Она подошла к зданию департамента, сбивая снег с ботинок о массивную чугунную решетку у входа. Внутри царила привычная утренняя суета — гул голосов, звонки телефонов, запах дешевого кофе и чистящего средства для полов. Эмма поздоровалась с дежурным офицером, сбросила пальто на вешалку и направилась в их общий кабинет, на ходу стряхивая с волос тающие снежинки. Она вошла, готовясь к привычной картине: Реджина, уже сидящая за своим столом, с первой чашкой эспрессо в руке, ее взгляд, скользящий по утренним сводкам. Эти утренние минуты, когда они были одни в кабинете, стали для Эммы чем-то вроде тихого ритуала — моментом молчаливого соучастия перед началом рабочего дня. Но сегодня все было иначе. Кабинет был пуст. Свет был выключен. Стол Реджины, всегда безупречно чистый и готовый к работе, стоял нетронутым. Чашка для эспрессо была перевернута на сушилке. Кресло задвинуто. Эмма замерла на пороге, ощущая странный, ледяной комок беспокойства в груди, не имеющий ничего общего с зимним холодом. Она посмотрела на часы. Да, Реджина всегда была здесь раньше нее. Всегда. Это было так же незыблемо, как смена дня и ночи. «Наверное, пробки», — попыталась она убедить себя, включая свет и подходя к своему столу. Но тревога не уходила. Реджина Миллс не опаздывала из-за пробок. Она предсказывала их, как ясновидящая, и выезжала из дома с таким расчетом, чтобы ее каблуки отбивали ритм по полу коридора ровно в 7:30. Прошел час. Эмма безуспешно пыталась сосредоточиться на бумагах, но ее взгляд то и дело возвращался к пустому креслу. Она ловила себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре, к знакомому скрипу двери лифта. Ничего. Она вспомнила их последний разговор накануне. Ничего необычного. Сухие указания по отчету, короткое обсуждение планов на день. Реджина выглядела уставшей, но не более того. Или все-таки что-то было? Та тень в глазах, которую Эмма списала на усталость? Внезапно ее собственный телефон завибрировал, заставив вздрогнуть. На экране — сообщение от автосервиса: «Мадам Свон, ваш автомобиль готов к выдаче». Обычно эта новость вызвала бы у нее улыбку. Сейчас же она лишь с досадой отложила телефон. Мысль о ее желтой «Бамбино» казалась неуместной, почти кощунственной на фоне этой гнетущей, необъяснимой пустоты в кабинете. Где она? С ней что-то случилось? Этот вопрос, тихий и навязчивый, заставил Эмму снова поднять взгляд на пустой стол. И в этот момент она с болезненной ясностью осознала, насколько глубоко и бесповоротно Реджина Миллс вошла в ее жизнь. Не как начальник. Не как наставник. А как ось, вокруг которой вращался ее мир. И когда эта ось внезапно исчезла, весь мир Эммы замер в тревожном, звенящем ожидании. Два часа. Сто двадцать минут оглушительного, неестественного молчания. Каждая секунда отдавалась в висках Эммы тяжелым, навязчивым стуком. Она пыталась работать — заполняла бланки, просматривала старые дела, но слова расплывались перед глазами, не складываясь в смыслы. Ее внимание было приковано к дверям, к телефону, к пустому пространству за соседним столом, которое казалось теперь зияющей, неестественной пустотой. Тревога, поначалу легкая, как утренний туман, сгущалась, превращаясь в настоящую панику. Она перебирала в уме возможные причины, одна нелепее другой. Пробка? Смешно. Поломка машины? Маловероятно — Реджина обслуживала свой автомобиль с той же педантичностью, с какой вела дела. Внезапная болезнь? Но даже заболев, Реджина нашла бы способ предупредить, ее дисциплина была легендарной. Самым пугающим был вариант, который она боялась даже сформулировать: что-то случилось. Что-то плохое. Несчастный случай. Нападение. Месть какого-то прошлого дела, вышедшего на свободу маньяка. Ее разум, привыкший к худшим сценариям, тут же принялся рисовать их в ярких, мучительных подробностях. Она взяла в руки телефон, ее пальцы дрожали. Набрать ее номер? Написать сообщение? Но что сказать? «Детектив, где вы?» — звучало как панический вопль. «Детектив Миллс, вы в порядке?» — это было уже за гранью их формальных отношений. Она боялась показаться навязчивой, слабой, еще больше боялась того ледяного отпора, который наверняка последует. В конце концов, она не выдержала и, сделав вид, что направляется к кулеру, свернула в туалетную комнату, надеясь, что ледяная вода поможет собраться с мыслями. Умываясь, она смотрела на свое бледное, испуганное отражение в зеркале и чувствовала себя полной дурой. Почему это так ее выбило из колеи? И тут, словно в ответ на ее терзания, прямо из коридора, из-за двери, донеслись знакомые голоса. Грэм и Киллиан. — …впервые за все годы, что я здесь, — говорил Грэм, и в его голосе слышалось неподдельное беспокойство. — Она даже в отпуск никогда не уходила. Всегда на посту. А сегодня — ничего. Ни звонка, ни сообщения. — Может, наконец-то решила устроить себе выходной, старовата уже для таких подвигов, — с привычной бравадой парировал Киллиан, но и в его тоне сквозила неуверенность. — Я все равно заеду к ней после работы, — решительно заявил Грэм. — Проверить. На всякий случай. Эти слова обрушились на Эмму, как удар обухом. «Заеду к ней». Так просто. Так естественно. У него, видимо, даже не возникало сомнений, что он имеет на это право. Эта мысль пронзила ее острой, жгучей ревностью, куда более сильной, чем все предыдущие уколы. Он знал, где она живет. Он мог просто приехать. В то время как она, Эмма, стояла тут, терзаясь сомнениями, боясь нарушить невидимые границы. Ярость, внезапная и иррациональная, закипела в ней. Ярость на Грэма за его наглую уверенность. На саму себя — за эту робость. На Реджину — за то, что позволила этому… этому Хамберту быть так близко, пока она, Эмма, должна была довольствоваться профессиональным одобрением и редкими улыбками. Этого было достаточно. Сомнения испарились, сметенные этим шквалом эмоций. Она вышла из туалета, ее шаги стали твердыми и решительными. Она не позволит Грэму опередить ее. Не позволит ему войти в дом Реджины первым, пока она сама терзается здесь неизвестностью. Эмма направилась прямиком к кабинету мистера Голда. Внешне сохраняя спокойствие, она постучала в дверь и, не дожидаясь ответа, вошла. Он сидел за столом, с тростью, прислоненной к стулу. — Мистер Голд, — ее голос прозвучал хрипло, но твердо. — Я… я плохо себя чувствую. Температура, кажется. Мне нужно отлучиться. Голд поднял на нее свой проницательный, ничего не выражающий взгляд. Он посмотрел на нее так, словно видел насквозь — и ее бледность, и дрожь в руках, и ту бурю, что бушевала у нее внутри. Но он лишь кивнул. — Конечно, мисс Свон. Выздоравливайте. Она не стала дожидаться дальнейших вопросов. Развернулась и почти бегом направилась к выходу, на ходу натягивая пальто. Ей нужно было забрать свою машину. Ее старую, желтую «Бамбино», которая сегодня должна была стать не просто средством передвижения, а орудием ее личного, отчаянного расследования. Она едет к Реджине. И выяснит, что случилось, даже если для этого придется выломать дверь. Машина, будто разделяя нетерпение своей хозяйки, с рычанием пробивалась сквозь заснеженные улицы. Эмма не замечала ни красоты зимнего города, ни робких попыток солнца пробиться сквозь свинцовую пелену туч. Все ее существо было сжато в тугой комок тревоги и решимости. Она мчалась по знакомому маршруту, который проделала лишь однажды, но который врезался в память навсегда. Вот и тот самый элегантный, бездушный фасад. Она резко затормозила, чуть не влетев в сугроб, и выскочила из машины, не обращая внимания на хлюпающий под ногами снег. Лифт поднимался мучительно медленно. Сердце бешено колотилось, отдаваясь в ушах оглушительной дробью. Наконец, знакомая дверь. Панель из темного дерева, полированная латунная ручка — все то же самое, что и в тот первый раз. Эмма, не дыша, нажала кнопку звонка. Пронзительный, высокий звук утонул в гробовой тишине за дверью. Ничего. Она нажала снова, на этот раз дольше. Ее пальцы похолодели. Тишина в ответ была зловещей, почти осязаемой. — Детектив Миллс? — позвала она, прижавшись лбом к прохладному дереву. Голос ее прозвучал слабо и неуверенно. — Детектив Миллс, вы там? Ответом была лишь немая дверь. Тревога переросла в панику. Что, если с ней что-то случилось прямо сейчас? Что, если она без сознания? Эмма отступила на шаг и начала стучать. Сначала сдержанно, потом все настойчивее, отчаяннее. Ее костяшки побелели от усилия. — Детектив Миллс! Откройте! Это Эмма Свон! Она уже собиралась плечом проломить эту чертову дверь, как вдруг услышала щелчок замка. Дверь медленно, нехотя, отворилась на несколько сантиметров, сдерживаемая цепочкой. В щели показалось лицо. Но это было не то лицо, которое Эмма знала. Не безупречная маска собранности и силы. Это было лицо, искаженное болью и болезнью. Бледная, почти серая кожа. Запавшие, блестящие от лихорадки глаза с темными кругами под ними. И правая щека… щека была ужасно распухшей, асимметричной, отчего все черты съехали в мучительную гримасу. Флюс. Банальный, жутко болезненный флюс, превративший Реджину Миллс в тень самой себя. — Уходите, — ее голос был хриплым, едва слышным шепотом, полным такой животной, неприкрытой агонии, что у Эммы сжалось сердце. — Свон… уходите. — Нет, — ответила Эмма, ее собственный голос внезапно обрел стальную твердость. Она уперлась ладонью в дверь. — Я не уйду. Вы больны. Вам нужна помощь. — Мне… нужно, чтобы меня оставили в покое, — просипела Реджина, пытаясь захлопнуть дверь, но у нее не было сил. Боль и слабость сковали ее тело, обычно такое сильное и послушное. Эмма воспользовалась этим моментом. Она не грубо, но решительно надавила на дверь, цепочка натянулась, издав нервный звон. — Или вы пускаете меня внутрь, или я вызываю скорую и взламываю эту дверь. Выбор за вами, детектив. В глазах Реджины, помутневших от боли, промелькнула ярость — жалкая, беспомощная. Она понимала, что Эмма не шутит. С минуту они стояли так в немом противостоянии: Эмма снаружи, полная решимости, и Реджина изнутри, разбитая, униженная болезнью, пытающаяся сохранить последние остатки своего достоинства. И тогда Реджина сдалась. Ее плечи бессильно опустились. Пальцы дрожащей рукой с трудом расстегнули цепочку. Дверь отворилась. Эмма переступила порог. Войдя в стерильную, безупречную гостиную, она поняла, что битва была лишь первой. Теперь ей предстояло сразиться с самой Реджиной Миллс — не с начальником, не с легендой отдела, а с женщиной, которая была ранена, уязвима и яростно, до последней капли крови, защищала свое право на одиночество. И Эмма не собиралась отступать. Реджина, пошатываясь, добрела до дивана в гостиной и рухнула на него, как подкошенная. Все ее существо, каждая мышца, казалось, кричали о боли и истощении. Она свернулась калачиком, отвернувшись к спинке, ее плечи были напряжены даже в этом положении, будто она и сейчас пыталась сохранить хоть крупицу контроля. Эмма стояла над ней, и сердце ее сжималось от щемящей, незнакомой нежности. Она видела Реджину сильной, яростной, насмешливой, холодной. Но такой — маленькой, беззащитной, уязвимой — она видела ее впервые. И этот образ ранил глубже, чем любое проявление ее силы. Возникло дикое, иррациональное желание — присесть на край, обнять эти напряженные плечи, прижать к себе и не отпускать, пока вся боль не уйдет. Но она знала: одно неверное движение — и хрупкое перемирие будет разрушено. — Аптечка, — тихо, но настойчиво сказала Эмма. — Где она? — Не надо, — пробормотала Реджина в подушку, ее голос был глухим и лишенным всякой энергии. — Уходите, Свон. Оставьте меня. — Аптечка, — повторила Эмма, уже направляясь на кухню, где по памяти, с того самого первого визита, помнила ее расположение. — Или я начинаю обыск квартиры. Сдавленный, болезненный вздох был ей ответом. Эмма нашла белую пластиковую коробку в шкафу и вернулась с ней в гостиную. Внутри царил образцовый порядок, как и во всем у Реджины. Она взяла градусник. — Нужно измерить температуру, — заявила она, подходя к дивану. Реджина лишь слабо, почти незаметно, кивнула, уткнувшись лицом в ткань дивана. Эмма, с замиранием сердца, осторожно отодвинула прядь волос с ее влажного от пота лба. Осторожно приподняв край ее шелковой пижамы, она на несколько секунд замерла, чувствуя, как под пальцами горит кожа, а затем приложила кончик градусника к подмышечной впадине. Ожидание показалось вечностью. Писк. 38.7. — У вас высокая температура, — констатировала Эмма, и ее голос дрогнул. — Нужно вызывать врача. — Не нужно, — прошептала Реджина. — Записана… на вечер. К хирургу-стоматологу. В семь. Эмма сжала кулаки. Гордость. Даже в полубреду она цеплялась за свою проклятую гордость. — Вы сегодня хоть что-нибудь ели? Пили? Ответом было молчание. Красноречивое и исчерпывающее. Пока Реджина, побежденная болезнью и жаром, наконец, погрузилась в беспокойный, поверхностный сон, Эмма действовала. Она взяла ключи со столика у входа, бросив последний взгляд на спящую фигуру на диване — такую хрупкую и такую одинокую. Она почти бегом спустилась вниз и села в свою «Бамбино». Ее пальцы пролистали браузер в телефоне: «рецепт куриного бульона для больного». Она никогда не готовила. Ее кулинарный опыт ограничивался разогреванием полуфабрикатов и завариванием лапши быстрого приготовления. Но сейчас это не имело значения. В ближайшем супермаркете она двигалась с сосредоточенностью сапера на минном поле. Куриная грудка, морковь, лук, сельдерей, лавровый лист… Она сметала с полок все необходимое, сверяясь со списком в телефоне. Потом ее осенило: жевать при флюсе мучительно. Она набрала баночек с детским пюре — овощным, мясным, фруктовым. Пакетиков с травяным чаем. И трубочки. Прозрачные, гибкие трубочки, чтобы можно было пить, не открывая широко рот. Вернувшись с охапкой пакетов, она застала Реджину все в той же позе, но ее сон, казалось, стал еще более тревожным. Эмма, стараясь не шуметь, разложила покупки на идеально чистой кухне, чувствуя себя чужеземцем, вторгшимся в святилище. Она нашла кастрюлю и, следуя инструкциям на экране, начала готовить. Чистила овощи неумелыми, но решительными движениями, заливала курицу водой, бросала внутрь нарезанную морковь. Аромат бульона, томящегося на медленном огне, был словно живое существо, незваный гость, посмевший нарушить идеальную, законсервированную атмосферу квартиры Реджины. Он витал в воздухе, смешиваясь с запахом дорогого парфюма и лекарственной строгости, и от этого союза на душе у Эммы становилось и тревожно, и странно спокойно. Она перемешивала варево, заглядывая под крышку, и ловила себя на мысли, что с замиранием сердца прислушивается к каждому шороху из гостиной. Вскоре ее бдение было прервано. С дивана донесся слабый, болезненный стон. Эмма бросилась в гостиную. Реджина лежала на боку, ее глаза были открыты, но взгляд мутный, отрешенный, уставленный в одну точку на ковре. Она пыталась приподняться на локте, но волна боли от флюса заставила ее снова рухнуть на подушки, исказив лицо гримасой. — Лежите, — мягко, но твердо сказала Эмма, подходя ближе. — Не двигайтесь. — Воды… — просипела Реджина, ее губы были сухими и потрескавшимися. Эмма кивнула и направилась на кухню. Она налила в стакан прохладной воды, но потом ее взгляд упал на покупки. Она достала одну из трубочек, воткнула ее в стакан и вернулась к Реджине. — Вот, — она присела на край дивана, держа стакан так, чтобы трубочка была направлена к губам Реджины. — Пейте. Так будет легче. Реджина посмотрела на трубочку, и в ее лихорадочных глазах промелькнуло что-то — не то унижение, не то изумление. Она была настолько слаба, что даже этот простой жест казался ей горькой пилюлей собственной беспомощности. Но жажда была сильнее гордости. Она с трудом обхватила губами кончик трубочки и сделала несколько маленьких, жадных глотков. — Спасибо, — выдохнула она, откидываясь назад, словно это небольшое усилие истощило все ее скудные запасы сил. — Я приготовила бульон, — тихо сказала Эмма, все еще сидя на краю. Она не решалась прикоснуться, но и уходить не хотела. — И купила… детское питание. Реджина закрыла глаза. Долгое молчание затянулось, и Эмма уже подумала, что та снова уснула. Но потом Реджина заговорила, ее голос был тихим, без привычной стальной опоры, почти что-то вроде исповеди. — Я ненавижу быть слабой, — прошептала она, не открывая глаз. — Ненавижу эту… немощь. Эта боль… она отупляет. Лишает воли. Эмма слушала, затаив дыхание. Это была не жалоба. Это было признание. Признание в самом страшном для такой женщины, как Реджина, — в уязвимости. — Это пройдет, — сказала Эмма, и ее собственный голос прозвучал неожиданно нежно. — Вы просто… человек. И вам иногда нужна помощь. В этом нет ничего постыдного. Реджина резко, почти судорожно, повернула голову и открыла глаза. Ее взгляд, все еще блестящий от жара, был пристальным и острым. — Почему вы здесь, Свон? — спросила она, и в этом вопросе не было ни злости, ни сарказма. Была лишь усталая, измученная искренность. — Почему вы не на работе? Зачем все это? Суп… эти трубочки… Вы что, миссионер милосердия? Эмма встретила ее взгляд, чувствуя, как по щекам разливается жар. Она не могла сказать правду. Не сейчас. Не ей, лежащей здесь, в таком состоянии. — Потому что вы моя напарница, — ответила она, и это была не вся правда, но и не ложь. — И потому что… я волновалась. Они смотрели друг на друга в тишине, нарушаемой лишь бульканьем кастрюли на кухне. Воздух между ними снова сгустился, но на этот раз он был не ледяным, а теплым, тяжелым от невысказанного. В этом простом признании — «я волновалась» — было больше смысла, чем в любых громких словах. Реджина первая отвела взгляд. Она снова уткнулась лицом в подушку, но ее поза стала чуть менее напряженной. — Бульон, говорите? — пробормотала она, и Эмме показалось, что в ее голосе прозвучал слабый, едва уловимый оттенок чего-то, что могло быть… принятием. — Да, — Эмма встала, чувствуя, как что-то тяжелое и сладкое переполняет ее грудь. — Сейчас принесу. Он как раз должен настояться. Она пошла на кухню, и каждый ее шаг отдавался в тишине квартиры эхом нового, хрупкого понимания. Она не знала, что будет завтра, когда Реджина придет в себя, когда боль уйдет, а с ней, возможно, и эта минутная слабость. Но сейчас, в этот миг, она была здесь. И она была нужна. И для Эммы Свон, которая всю жизнь искала свое место, этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Обратная дорога из клиники была окутана иной, более густой и значимой тишиной. Хирург сделал свое дело — быстрыми, безжалостными движениями вскрыл абсцесс, дренировал его и назначил ударную дозу антибиотиков. Физическая, острая боль уступила место глухой, разлитой ломоте и оглушительной слабости, пронизывающей каждую клетку. Реджина сидела на пассажирском сиденье, откинув голову на подголовник, ее глаза были закрыты. Щека, все еще распухшая, но уже не в той чудовищной степени, была скрыта под слоем марлевой повязки. От нее пахло лекарствами — резким, антисептическим запахом, который, казалось, вытеснил из машины все остальные ароматы. Эмма вела машину с необычной для нее осторожностью, объезжая малейшие кочки. Ее пальцы сжимали руль, и в этой тишине ее собственные мысли звучали оглушительно громко. Она украдкой поглядывала на Реджину и чувствовала, как в груди разливается странное, теплое, щемящее чувство: желание защитить, укрыть, быть тем берегом, о который разобьется любая ее буря. Она вспоминала, как Реджина в кабинете врача, стиснув зубы, переносила боль, не издав ни звука. И как потом, когда все закончилось, она на секунду, всего на одну предательскую секунду, позволила своей голове упасть на грудь, в немом, беззвучном истощении. — Вам… как? — тихо спросила Эмма, когда они уже подъезжали к дому. Реджина медленно открыла глаза. — Как будто меня переехал каток, — хрипло ответила она. — Но… терпимо. Спасибо, Свон. За все. Эти слова «за все» прозвучали тяжело, как признание, вырванное силой. Они снова поднялись в квартиру. На этот раз Реджина позволила Эмме поддержать ее под локоть. В прихожей она остановилась, опершись о косяк, и тяжело дышала. — Ложитесь, — снова сказала Эмма. — Я… я могу остаться. На всякий случай. Реджина посмотрела на нее долгим, тяжелым взглядом. — Не нужно, — наконец выдохнула она. — Я справлюсь. Но в ее голосе не было прежней железной уверенности. — Я все равно останусь, — тихо, но твердо заявила Эмма. Она сняла пальто и повесила его на вешалку. — Пока вы не уснете. Она не ждала разрешения. Реджина, слишком измотанная, чтобы сопротивляться, просто молча поплелась к дивану и рухнула на него. Эмма села в кресло. Сумерки сменились ночью. В тишине несколько раз настойчиво звонил телефон Реджины. Экран вспыхивал именем «Грэм Хамберт». Звонки сбрасывались один за другим. Эмма не шевелилась, лишь сжимала подлокотники кресла, представляя, как он, наверное, стоит внизу, у парадного, и в недоумении смотрит на темные окна. Позже, когда сама Эмма уже начала дремать, ей почудился еле слышный, осторожный звук у входной двери. Эмма насторожилась, прислушалась, но больше ничего не последовало. Лишь тихий, ровный стук ее собственного сердца. И тишина, нарушаемая лишь тяжелым, но уже более спокойным дыханием Реджины. Она снова откинулась в кресле, и в душе ее, поверх тревоги, поднялось странное, почти первобытное чувство удовлетворения. Она была здесь. Она была по эту сторону двери. А все остальные — по ту. И в этом простом факте был заключен целый мир. Мир, который она отчаянно надеялась однажды понять, и, возможно, даже завоевать. Неделю спустя Реджина Миллс вернулась на работу. Она вошла в департамент, как всегда, — безупречная, собранная, с острым взглядом, выметающим пыль из уголков. Ее щека вернулась к своим привычным изящным контурам, следы болезни бесследно растворились под слоем безупречного макияжа и суровой дисциплины. Казалось, ничего не изменилось. Но для Эммы все было иначе. Воздух в их общем кабинете теперь был наполнен призраками — незримым эхом бульона, тихого дыхания во сне и того хрусталя уязвимости, что она держала в своих руках. Однако Реджина мастерски делала вид, что ничего не произошло. Вернее, что произошедшее было галлюцинацией, порожденной лихорадкой и болью, не стоящей упоминания в трезвом, рабочем свете дня. Она была холодно вежлива, профессиональна и абсолютно недосягаема. Стена была не просто восстановлена; она была отполирована до ослепительного, непроницаемого блеска. И самое удивительное — Эмме это не было больно. Она наблюдала за этим спектаклем полного забвения со странным, тихим пониманием. Она видела, как трудно Реджине далась эта уязвимость, какую ярость вызывала в ней собственная слабость. Требовать хотя бы простого признания случившегося значило бы обесценить тот крошечный кусочек доверия, что ей удалось вырвать. Нет, она не требовала ничего. Она просто знала. И это знание — теплое, тайное, живущее глубоко внутри — согревало ее куда сильнее, чем любая внешняя благодарность. Их рабочие будни снова вошли в привычную колею, но с едва уловимым новым ритмом. Теперь, когда Реджина бросала ей сухое «Хорошая работа, Свон», Эмма улавливала в ее интонации нечто большее, чем просто констатацию факта. Теперь, когда их взгляды случайно встречались над стопками дел, в глубине карих глаз Реджины мелькала не просто оценка, а какая-то иная, более сложная глубина. Это был немой диалог, понятный лишь им двоим. Именно в эту новую, хрупкую реальность снова ворвался Киллиан Джонс. Он, как дождь после засухи, учуял малейшее ослабление границ и счел это приглашением. — Ну что, леди Свон, — раздался у нее над ухом его сладковатый, нарочито томный голос. Эмма поднимала голову от отчета и видела его, облокотившегося на перегородку ее кабинки, с притворно-томным взглядом. — Смотрю, наша Королева-мать снова в строю. А вы тут, поди, соскучились по нормальному обществу. Не хотите ли скрасить вечерок в компании старого пирата? Обещаю, будет куда веселее, чем разговаривать со стенами. В первый раз Эмма просто отмахнулась, сославшись на занятость. Но Киллиан был настойчив, как муха, уверенная, что рано или поздно окно откроют. — Ну же, золотце, — не унимался он на следующий день, преграждая ей путь к кофемашине. — Я вижу, вы просто цветочек, томящийся без солнечного света. А я, знаете ли, могу быть очень… согревающим. В воздухе уже висела его очередная колкость, когда из-за спины Эммы раздался голос, холодный и отточенный, как лезвие гильотины. — Мистер Джонс, — произнесла Реджина. Она стояла в дверях своего кабинета, держа в руках пустую чашку от эспрессо. Ее поза была расслабленной, но взгляд, устремленный на Киллиана, мог бы заморозить лаву. — Если ваша потребность в самоутверждении настолько велика, что вы вынуждены отвлекать моего стажера от исполнения служебных обязанностей, предлагаю вам направить эту кипучую энергию, например, на заполнение квартальных отчетов по раскрываемости. Они у меня на столе. И, поверьте, — ее губы растянулись в безжизненной улыбке, — это занятие потребует от вас всей вашей… согревающей натуры. Киллиан замер, его нарочитая небрежность мгновенно испарилась. Он попытался парировать, но под взглядом Реджины его остроумие рассыпалось в прах. — Я просто… — Я не интересуюсь тем, что вы «просто», — перебила его Реджина, ее голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Отчеты. Сейчас. Или я найду для вас задание посерьезнее. Например, инвентаризацию архива за 1998 год. Киллиан, бормоча что-то невнятное, ретировался с поникшим видом. Реджина проследила за ним взглядом, затем медленно перевела его на Эмму. Никакого одобрения. Никакого соучастия. Лишь короткий, емкий кивок, прежде чем она развернулась и ушла в свой кабинет.