Янтарная принцесса

Прошла неделя, затем другая. Яков Штольман больше не появлялся. Сперва Анна ждала, каждый раз вздрагивая от стука экипажа на мостовой и прислушиваясь к голосам в прихожей. Но дни сменяли друг друга с унылой монотонностью, а весточки от таинственного курляндского барона не было. Постепенно Анна начала свыкаться с мыслью, что их прогулка по набережной была лишь мимолётным эпизодом, странной вспышкой, не имевшей продолжения. Эта мысль отзывалась в ее сердце тупой, ноющей болью, и она злилась на себя за эту непрошеную слабость. Что она себе возомнила? Что этот могущественный, загадочный человек и впрямь может всерьёз увлечься бедной бесприданницей из Затонска? Глупости.   Обычная рутина, серая и вязкая, как осенняя слякоть, вновь вступала в свои права. А вместе с ней вернулось и прежнее настроение Нины Аркадьевны. Узнав от мужа, что их пребывание в столице подходит к концу и вскоре придётся возвращаться в постылый Затонск, она окончательно утратила своё благорасположение. Солнце скрылось, и вновь наступили заморозки.   Колкие шпильки, ядовитые намёки, ледяное презрение - все вернулось на круги своя. Но что-то изменилось в самой Анне. Она больше не была той покорной овечкой, что безропотно сносила все унижения. Словно встреча со Штольманом пробудила в ней доселе спавшую гордость и чувство собственного достоинства. На едкое замечание тётки о том, что ее молчаливость делает ее похожей на «институтскую синюшную кикимору», Анна спокойно парировала, что предпочитает молчать, нежели «производить шум из ничего, подобно плохо настроенной арфе». Последовавшая за этим сцена едва не переросла в грандиозный скандал, и лишь вмешательство дяди Пьера заставило обеих женщин разойтись по своим углам. Но лёд был, наконец, сломан. Нина Аркадьевна поняла, что ее тихое оружие больше не действует безотказно.   И вот как-то вечером, когда Анна сидела в своей комнате при свечах, пытаясь забыться за чтением романа, она услышала внизу необычное оживление. Вернулся дядя Пьер, и голос его звучал странно, возбуждённо. Он о чем-то долго и вполголоса шептался с женой в гостиной. Анне было слышно лишь неразборчивое бормотание, но тон их разговора был напряжённым и взволнованным.   Вскоре на лестнице послышались шаги, и в дверь ее комнаты постучали. На пороге стояла Нина Аркадьевна. Выражение ее лица было настолько необычным - смесь триумфа, нетерпения и какого-то почти испуганного ожидания, - что Анна не на шутку встревожилась. - Аня, оденься и спустись вниз, - сказала тётка тоном, не терпящим возражений. - Пьер хочет поговорить с тобой. Немедленно.   Девичье среде тревожно ёкнуло. Однако она последовала за тёткой в гостиную. Дядя Пьер сидел в своём любимом вольтеровском кресле у камина и курил сигару, выпуская в потолок густые кольца дыма. Он пытался выглядеть невозмутимым, но подрагивающие кончики пальцев выдавали нешуточное волнение. - Садись, Аннушка, садись, - сказал он, указав на кресло напротив.   Анна села, чувствуя себя подсудимой перед лицом судей.   Дядя Пьер не стал ходить вокруг да около. Вновь выпустив кольцо дыма, он спросил почти в упор: - Скажи-ка, голубушка, ты когда-нибудь задумывалась о браке? О… собственном будущем?   Вопрос был так внезапен, что Анна совершенно растерялась. Она открыла рот, но сперва даже на нашлась, что сказать. - Я… я не знаю, дядюшка…   Дядя Пьер слегка улыбнулся, видя ее смятение. Нина Аркадьевна, стоявшая у каминной полки, нервно рассмеялась и даже плеснула в стакан воды из графина, протянув его Анне. - Что ж, - продолжил дядя, - если ты не задумывалась, то за тебя подумали другие. Дело в том, что хорошо известный тебе господин Штольман сегодня утром имел со мной продолжительную беседу. Итогом этой беседы стало то, что он… просил у меня твоей руки.   Мир вокруг Анны качнулся и замер. Она сидела, словно громом поражённая, не в силах ни вздохнуть, ни пошевелиться. Руки? Штольман? Это казалось бредом, нелепой, жестокой шуткой.   Но глядя на напряжённые, выжидающие лица дяди и тёти, она понимала, что это не шутка. И своим странным внутренним чутьём, своим даром, она вдруг остро ощутила их состояние. Они боялись. Они до смерти боялись, что она откажет. И этот отказ они не примут ни при каких обстоятельствах.   И в этот миг, к собственному стыду и изумлению, сквозь шок и страх в душе Анны проснулся самый настоящий, детский, захлёбывающийся восторг. Замуж? За этого таинственного, властного, пугающего и невероятно влекущего человека? Это означало… свободу! Навсегда покинуть постылый Затонск. Вырваться из-под липкой, удушающей опеки Нины Аркадьевны. Больше никогда не слышать ее упрёков, не видеть ее ледяных глаз!   Анна словно посмотрела на себя со стороны и удивилась собственной дерзкой смелости. На ее губах появилась лёгкая, загадочная улыбка. Она подняла глаза на замерших в ожидании родственников и произнесла тихо, но твёрдо: - Я согласна, дядюшка. Я согласна выйти замуж за Якова Платоновича Штольмана.

XXX

  Анна проснулась на следующее утро от настойчивого солнечного луча, пробившегося сквозь щель в тяжёлых портьерах. Она очнулась с ощущением лёгкости и счастья, которого не испытывала, казалось, целую вечность. Несколько мгновений девушка просто лежала неподвижно, не совсем понимая причину этой радости, а затем вспомнила…   Она выходит замуж!   Эти три слова прозвучали в ее голове так странно, так оглушительно, что сердце радостно затрепетало в груди, словно пойманная птица. Она действительно была счастлива, пусть и не знала всей подноготной этой истории.   А то, что подноготная есть, в этом девушка не сомневалась ни на миг. Не зря же дядя с тётей так выжидательно, почти со страхом, смотрели на неё вчера в гостиной. Словно боялись, что она откажет. Но почему? Почему для них так важен этот брак? Неужели только из-за денег Штольмана? Или есть что-то ещё, чего она не знает?   Однако все эти тревожные вопросы тонули, растворялись в волнах эйфории, захлестнувшей ее. Какое это имеет значение сейчас, когда для неё и впрямь начинается новая жизнь?   И эта новая жизнь не заставила себя ждать. Первым ее признаком стала Нина Аркадьевна. Она вошла в комнату Анны с подносом, на котором дымилась чашка ароматного шоколада и лежали свежие бриоши[1], - неслыханная доселе любезность. - Просыпайся, соня! Невестам не пристало долго нежиться в постели! - проворковала она.   Ее лицо сияло, а в голосе звучали такие непривычно тёплые, почти материнские нотки, что оторопевшая Анна не знала, как реагировать. Весь день тётка не отходила от неё, окружая такой трогательной, такой навязчивой заботой, что это начинало походить на фарс. Нина Аркадьевна сама причесала Анне волосы, помогла выбрать утреннее платье, беспрестанно называя ее «моя голубушка», «мой птенчик».   Дядя Пьер тоже выглядел чрезвычайно довольным. Он насвистывал арию из модной оперетты, прохаживаясь по кабинету, и даже поцеловал Анну в лоб за завтраком, чего не делал уже много лет. Дом Мироновых, казалось, превратился в обитель счастья и семейной идиллии.   А после полудня случилось то, что окончательно повергло обитателей особняка в состояние благоговейного шока. К дому один за другим подъехали три экипажа с гербом торгового дома «Штольман и Ко». Из них высыпали посыльные и споро начали вносить в прихожую коробки. Огромные, перевязанные шёлковыми лентами картонные коробки всех размеров. Их было столько, что они заняли почти всю прихожую. - Боже правый! - только и смогла выдохнуть Нина Аркадьевна, прижимая руки к груди. - Пьер, иди скорей сюда! Ты только посмотри на это!   Пока горничные, ахая и перешёптываясь, вскрывали коробки, Нина Аркадьевна только охала да причитала, так ее поразила неслыханная щедрость жениха. Что и говорить, даже выдержанная и привыкшая скрывать свои чувства Анна ощутила прилив небывалого, почти детского возбуждения.   Чего там только не было! Отрезы тяжёлого генуэзского бархата и тончайшего брюссельского кружева, рулоны переливчатого лионского шелка и воздушной, как облако, кисеи. Были там и готовые наряды от лучших петербургских и парижских домов моды - платья для визитов, для прогулок, для вечера. Шляпки, украшенные страусиными перьями, перчатки из тончайшей кожи, туфельки, ридикюли, веера.   Но главное было в небольших, обитых бархатом футлярах. В каждом из них, на атласной подушечке, лежали украшения. Ожерелья, диадемы, серьги, браслеты, броши - и все из янтаря. Но это был не тот простой янтарь, который Анна привыкла видеть в лавках. Тут были камни всех мыслимых и немыслимых оттенков: от молочно-белого и нежно-лимонного до кроваво-красного и почти чёрного, как смола. Некоторые были прозрачны, как слеза, и хранили в своей глубине застывших навеки мотыльков, другие были матовыми, испещрёнными причудливыми узорами. Каждый камень был оправлен в чистое золото и сиял таинственным, внутренним светом.   Глядя на это великолепие, Анна почувствовала, как кружится у неё голова. Она, ещё вчера бывшая бедной родственницей, сегодня превратилась в принцессу из сказки, осыпаемую сокровищами. И как бы ни была цинична и корыстна подоплёка всего происходящего, она не могла не поддаться этому волшебству. Она была молода, и ей отчаянно хотелось верить в сказку.   Хотя бы на время… [1]Бриошь - французская сдобная булка из сладкого дрожжевого теста с высоким содержанием сливочного масла и яиц. Это делает её очень нежной, воздушной и слегка сладковатой, с богатым вкусом. В тесто часто добавляют изюм или шоколад, а саму бриошь используют для бургеров или подают с начинками, - с ягодами или кремом.