Лис

В Чернолюте, в покоях, более похожих на грот, чем на комнаты, было прохладно и влажно. Воздух пах старым камнем, ивой и тихой, затаившейся силой. Нерейва сидела в своем кресле. Её лицо, как всегда, было скрыто лёгкой вуалью, смягчавшей жёсткие линии шрама, но не способной скрыть пронзительность взгляда. Перед ней, в воздухе, колыхалось овальное видение, словно лужа нефти, вспененная призрачным светом. Картинка была нечёткой, подёрнутой дымкой, будто её наблюдали со дна глубокого озера. Но этого было достаточно. Там, в дрожащем мареве, прыгала девочка. На сером асфальте Осталы, в окружении таких же обычных детей, она играла в классики. Раз-два, раз-два, подскок на одной ноге, смех, вырывающийся клубами пара на холодном воздухе. Эмили. Нерейва не шевелилась. Только пальцы её правой руки, лежавшей на резной рукояти кресла, отбивали ритм. Тук. Тук. Тук. Острый ноготь касался тёмного дерева в такт прыжкам ребёнка. Это был не просто нервный жест. Это был ритм отсчёта. Ритм прибоя, накатывающего на берег чужих судеб. Она видела всё. Определённость движений, грацию даже в этой простой игре — это уже от Мортиновой, от той самой Мелиссы, чьё железное воспитание чувствовалось в каждом взмахе руки. Но в смехе, в том, как она на мгновение теряла равновесие и хваталась за плечо подружки, было что-то другое. Что-то… мягкое. Унаследованное от того безродного простака Августа, наверное. Или, что хуже всего, от самого Нортона, каким он мог бы быть, не будь он жертвой Астрагора. Её пальцы замолкли, сжались в кулак. Восемь лет, — прошипело в её сознании, холодное и ядовитое. Восемь лет они скрывали это. Мелисса. Август. Нортон. Все они знали. И молчали. Видение дрогнуло, вода в воображаемом озере заволновалась. Гнев, старый, как её собственные шрамы, закипел где-то в глубине. Перед её внутренним взором пронеслось другое лицо — Елена Мортинова, с таким же надменным подбородком. Дочь этой женщины, её крови и крови её сына… жива. Растёт. Смеётся. Ирония была горче полыни. Она, Нерейва, уничтожила мать, а дочь нашла приют. Круг замкнулся с издевательской точностью. Но что с ней делать? Уничтожить? Мысль мелькнула, отточенная и привычная. Стереть эту ошибку, как стёрла её мать. Но… девочка была не Еленой. Она была просто девочкой. И в этом была её самая страшная опасность. Потому что в ней таился потенциал. Не испорченный, не направленный. Чистая, неотёсанная сила. Если её выковать… но кем? Мелиссой? Та сделает из неё нового ледяного монстра. Нортоном? Он уже доказал свою несостоятельность как отец. Тук. Палец снова ударил по дереву, резко, отрывисто. Эмили в видении запнулась, упала на колени, засмеялась сквозь слёзы, отряхивая ладони. Её друзья помогли ей подняться. Нерейва медленно выдохнула. Ярость отступила, сменившись холодной, безжалостной расчётливостью. Нет. Уничтожать пока рано. И забирать — тоже. Пусть растёт в неведении. Пусть Мелисса куёт свой идеальный инструмент из страха и запретов. Всему своё время. Она сделала легкое движение рукой. Видение сжалось, превратилось в блестящую каплю и растаяло в воздухе, оставив лишь запах озёрной сырости. Но в комнате теперь висел не просто запах воды. Висел вопрос. Приговор, отсроченный, но не отменённый. Нерейва откинулась на спинку кресла, и её глаза в щели вуали сузились. Она нашла слабое место в броне своего сына. И в броне всей этой новой, счастливой Эфлары, которая думала, что забыла прошлое. Маленькую, неучтённую переменную. И она будет наблюдать. Выждать. Потому что даже самый крошечный камешек, запущенный рукой Чёрной Королевы, мог вызвать лавину, способную похоронить под собой всё.

***

Сад Мортиновых был идеален, как геометрическая задача. Стриженые кусты боярышника, ровные дорожки гравия, розы, подвязанные к опорам с безупречной точностью. Здесь не было места одуванчикам, кривым веткам или спонтанности. Даже ветер, казалось, дул здесь по утверждённому графику. Эмили бродила по главной аллее, механически повторяя в голове правила французского спряжения, которое нужно было сдать к завтрашнему уроку. Воздух был прохладным, пахло опавшей листвой и… чем-то ещё. Чем-то острым, электрическим, чуждым этому выхолощенному миру. Она остановилась, почувствовав взгляд. На одной из безукоризненных каменных ваз, уставленной уже отцветшими астрами, сидел ворон. Он был чёрным. Не просто тёмным, а абсолютным, всепоглощающим чёрным цветом, будто вырезанным из куска ночного неба. Его перья отливали синеватым металлическим блеском, которого не могло быть при тусклом осеннем солнце Осталы. И он смотрел на неё. Не птичьим, пустым взглядом, а осознанным, пронизывающим. В его глазах, чёрных бусинах, плясали крошечные искорки, похожие на отражение далёких звёзд. Эмили замерла. В её мире не было таких птиц. Только воробьи, голуби, изредка сороки. Это существо казалось пришельцем из одной из её запретных книг о мифах. Ворон наклонил голову набок, издал тихое, скрипучее карканье, больше похожее на скрип старой двери. Потом он расправил крылья — они были огромными, неестественно большими для его размера, — и бесшумно спланировал с вазы, приземлившись на дорожку в нескольких шагах от неё. И снова посмотрел. И каркнул. Сердце Эмили забилось чаще. Это не было страхом. Это было тем самым чувством, что будило в ней осколки снов о красном песке. Любопытство. Жгучее, неодолимое. Она сделала осторожный шаг вперёд. Ворон не улетел. Он отпрыгнул назад, сделав несколько грациозных прыжков, и снова обернулся. «Он… зовёт меня?» — мелькнула нелепая мысль. Она последовала. Ворон пустился вперёд, перемещаясь не полётом, а этими странными, почти танцующими прыжками. Он вёл её с главной аллеи на боковую тропинку, потом и вовсе свернул к живой изгороди, где между тисом и стеной зияла узкая, полузаросшая щель — то самое место, куда Эмили запрещали ходить, «чтобы не портить платье». Ворон проскользнул туда и исчез. Эмили, не раздумывая, протиснулась следом. Колючки цеплялись за её одежду, паутина окутала лицо. Она оказалась в заброшенной части сада, куда давно не ступала нога садовника. Здесь царил призрачный полумрак, пахло сырой землёй и грибами. И посреди зарослей дикого плюща, на обломке старой мраморной скамьи, снова сидел ворон. Заброшенный дом стоял на окраине владений Мортиновых, за высокой кирпичной стеной, которую все давно забыли. Ворон привел Эмили сюда через лабиринт диких зарослей, будто знал тайную тропу, проступающую только для тех, кто идёт за магией. Дом был похож на скелет — облупившаяся штукатурка, пустые глазницы окон, скрипящие под ногами половицы, пахнущие пылью и забвением. Комната, в которую она вошла, была абсолютно пуста. Ни мебели, ни ковров, ни следов чьей-либо жизни. Только толстый слой пыли на полу да два больших, в золочёных, потускневших от времени рамах, зеркала. Они стояли друг напротив друга, занимая почти всю ширину противоположных стен. И перед ними, на полу, горели две тонкие чёрные свечи. Их пламя было неподвижным, не дрожало от сквозняка, и светилось холодным, синеватым светом, от которого по коже бежали мурашки. Ворон, доведя её до порога, издал последнее, тихое карканье — звук, полный какого-то древнего знания, — и рассыпался в воздухе веером чёрных искр, которые погасли, не долетев до пола. Эмили осталась одна в леденящей тишине, нарушаемой лишь биением её собственного сердца. Страх шептал ей бежать, но любопытство было сильнее. Оно горело в её груди ярче этих странных свечей. Она подошла к одному из зеркал. В нём отражалась она сама — девочка в практичном, но дорогом пальто, с растрёпанными тёмными волосами и большими глазами, в которых плясали отблески пламени. Но отражение было… слишком глубоким. Словно за стеклом лежала не комната, а целая бездна. И её собственная фигура казалась в ней одинокой и маленькой. Она медленно протянула руку. Кончики её пальцев дрожали. Она коснулась холодной поверхности. Зеркало не было твёрдым. Оно оказалось похожим на поверхность воды, спящей подо льдом — плотной, упругой, готовой принять её в себя. Под её пальцами стекло затрепетало, пошли круги, как от брошенного в пруд камня. Отражение исказилось, поплыло. И тогда она увидела. Не своё лицо, а лица других. Мелькнули знакомые черты с фотографии — стальные глаза матери, Елены. Пронзительный, тяжёлый взгляд отца, каким она представляла его в своих фантазиях. Суровость Мелиссы и мягкую грусть Августа. Все они наложились друг на друга в её собственном отражении, создавая пугающий, но неотразимый коллаж из её крови, из её судьбы. Инстинкт кричал «назад», но нога уже делала шаг. Шаг вперёд, сквозь. В тот миг, когда её пальцы погрузились в зеркальную плёнку глубже, чем это было возможно физически, мир сжался и рванул её на себя. Её не толкало и не тянуло — её просто перестало быть здесь. Свечи погасли разом, будто их и не было. В пустой комнате остались только два пыльных зеркала, отражавшие друг друга в бесконечной, пустой пустоте. На полу, где только что стояла Эмили, не осталось ни следа. Только лёгкий завиток пыли, медленно оседавший в безвоздушной тишине.