Тебе здесь не место

- Спасибо, что помог тогда с Тото. И… Прости меня, если можешь, - тихо бормочет Джордж, сжавшись болезненным комком на чужих коленях. Эти слова, совершенно искренние без капли привычной дерзости в тоне, на самом деле было очень сложно произнести. Он должен был сказать это намного раньше, но силы воли хватило только сейчас. После сложного примирительного разговора с сыном в нем словно зажегся тот самый огонь, которого так не хватало для того, чтобы наконец решиться изменить свою жизнь. - Тебе не нужно извиняться. Я никогда не держал на тебя зла, Джорджи, - с легкой улыбкой абсолютно честно прошептал Льюис в ответ. Наблюдая за тем, как пилот Мерседес нервно накручивает на палец одну из его жестких косичек, он уткнулся ему носом в макушку, оставив среди волос теплый след своих губ. Это незначительное, но столь важное для Рассела действие заставило сердце сделать кульбит и ощутимо ухнуть где-то под ребрами. На щеках моментально вспыхнул пожар. - Нет, я не должен был так поступать. Я повел себя как глупый, инфантильный ребенок. Я не должен был тебя отталкивать, пытаться задавить свои чувства… - голос предательски дрогнул, выдавая всю горечь сожалений о прошлом. - Боже, я такой дурак, такой дурак! - так и не договорив, он сорвался. Судорожно вжался в сильную грудь, словно на инстинктивном уровне хотел спрятаться от этого мира в доминантном альфе. - Ласковый мой, - нежным мурлыканьем отозвался на этот жест Хэмельтон, бережно обволакивая хрупкое тело своим теплом, - Ты не дурак. Я понимаю, почему ты выбрал такой путь и не осуждаю тебя. Ни в коем случае, слышишь? Ты в первую очередь хотел защитить Кими. Это не просто материнский инстинкт, а подвиг, достойный уважения. Правда. И мое отношение к тебе за столько лет ни капли не изменилось.       Эти слова острым клинком врезались точно в самую сердцевину мозга. Внутри что-то с грохотом перевернулось и в одно мгновение стало так легко, беззаботно на душе… Будто огромное неугомонное торнадо годами накопившихся эмоций стихло, оставив после себя лишь чистое, просторное поле. Поле, на котором они вдвоем построят новый, уютный дом.       Джордж ткнулся носом в чужую шею. Шумно, рвано вдохнул близкий ему запах феромонов: горьковатый цитрус, пряная корица и то, что омега не помнил. Он хорошо знал эти едва уловимые нотки, но даже не мог различить, какой у них вкус. Эта крохотная деталька огромного пазла не давала собрать полную картину личности, что, на самом деле, очень раздражало. Пилот Мерседес слишком давно знал бывшего напарника. Знал, какой он на самом деле, помнил все его преимущества и недостатки, поэтому спокойно мог обойтись без этого аспекта. И именно поэтому до сих пор любил. - Спасибо, что ты всё еще со мной. - большие голубые глаза поднялись наверх и утонули в бесконечности таких же бездонных черных. Хэмельтон смотрел на него с такой невероятной нежностью, которую не мог показать никому другому. На губах появилась мягкая улыбка: - Я никогда и не собирался тебя оставлять. - британец наклонил голову на бок, чтобы лучше рассмотреть лицо. Зрачки бегали от одной детали к другой, заново запечатывая в памяти каждую мелочь.       Повисла небольшая тишина, нарушаемая лишь отдаленными звуками улиц города из открытого окна. Эта пауза, совершенно интимная, полная высказанных откровений, осела на коже прозрачной пленкой. Медленно натягиваясь, она будто подталкивала на очень важный шаг. У обоих во взгляде что-то изменилось: появился страх от собственных мыслей в голове. Собрав волю в крепкий кулак, одновременно они вдохнули полной грудью, чтобы… - Мам, я больше не пойду к этому тренеру! - раздался громкий хлопок входной двери вместе с голосом Кими. Он свалился словно снег на голову, заставив вздрогнуть. - Мам? Ой… - заметив, в каком положении и состоянии духа находится родитель, Андреа замер в прихожей. Недовольство и усталость на лице моментально испарились, сменившись неподдельным шоком. - Я, наверно, не вовремя, да? - Нет-нет! - мгновенно засуетился Рассел, быстро поднимаясь на ноги. Он тут же отошел на метр от пилота Феррари, словно только что не сидел у него на коленях свернувшись комочком как беззащитный котенок. - Что случилось? - Да уже не важно, - растерялся младший, нервно поглядывая то на одного, то на другого. Складывалось впечатление, словно он попал в закулисье и увидел то, чего не должен был. - Привет. - наконец неловко выдавил Антонелли, задержав взгляд на Льюисе и помахал рукой. Тот лишь с абсолютно умиротворенной улыбкой кивнул в ответ. Он показывал вид того, кто держит ситуацию под контролем и получалось, кстати, на удивление очень даже естественно. Будто так и всегда должно было быть.       Секунды повисшей в воздухе тишины стали обретать свою напряженную окраску. Джордж как будто потерялся в пространстве, излучая смесь скованных эмоций с розовым запахом феромонов. Бывший напарник моментально уловил это изменение. Встав во весь рост, Хэмельтон ненавязчиво положил ладонь на окаменевшую спину. - Что-то здесь душновато, - с беззаботной ухмылкой быстро переводит тему Льюис. - А не пойти бы нам за мороженым? Самое то, тем более в Сингапуре. - взгляд сам по себе задерживается на омеге. В нем читается та самая искренняя нежность и забота, которую обычно показывают… отцы.       Кими заметил, как плечи его родителя расслабились, а на лице больше не было того привычного напряжения, в котором, кажется, находился всегда. В мозгу что-то щелкнуло. Андреа внезапно для себя осознал, что ему не тревожно от мысли, что с мамой может быть некто другой, помимо него самого. Что в груди не появляется эта пугающая детская ревность к третьему человеку в их маленькой семье. Странно, но эти двое чертовски подходят друг другу. - Исаак показал мне одну лавку, где очень вкусное мороженое, - не успел Рассел и открыть рта, как сын слету подхватил эту идею, - Пойдем скорее! - и окрыленный предвкушением любимой сладости, тут же выскакивает в коридоры отеля.       Джордж и Льюис переглянулись. В груди зажегся тот самый огонек, который они хранили как зеницу ока. Этот огонек быстро перерос во что-то большее, - то, что пока еще предстоит узнать им обоим. Но они определенно знают, что первый абзац их долгой, вымученной потраченными годами истории наконец написан.

***

Не отпускай. Держи за руку. Не уходи без меня. Смотри на меня. Дыши со мной. Будь со мной. Ничего не говори. Я всё знаю.

      Эти слова тихими волшебными бабочками витали в воздухе, осыпая золотистую пыльцу с крыльев на макушку. Застыв в этом прижавшемся к друг другу положении, бывшие соперники забыли обо всем. Боясь потерять вновь, Шарль мертвой хваткой вцепился в Макса как в спасательный круг. Уткнувшись носом ему в грудь, даже было страшно сделать вдох. Вдруг, это всё сон в бреду и малейший звук станет толчком к пробуждению? Нет, он не может снова допустить этой ошибки. Слыша трепещущий стук чужого сердца, вдыхая дурманящий запах шоколадного бергамота и ощущая тяжелые, крепкие руки на спине, монегаск впитывал в себя как губка каждую секунду нахождения в столь родном тепле. Только эти признаки были знаком того, что всё по-настоящему.       Ферстаппен постепенно приходил в себя. От постоянного напряжения и морального истощения он не спал больше суток. До этого - дай бог часа три в день. Усталость начала брать свое: под влиянием слишком яростных феромонов доминантного омеги, в особенности из-за лилии, стали смыкаться глаза. От солнечного сплетения по всему телу под кожей разливалось приятное тепло. Чувство спокойствия и уюта дурманило, но в то же время держало в будоражащем сознании. Он тоже не хотел отпускать. Крепко прижимал Леклера к себе, но так, чтобы не навредить. Бережно, словно хрупкую статуэтку, держа в голове пункт о сломанном ребре гонщика.       Монегаск наконец решился сделать глубокий вдох. На половине он сорвался, отчего плечи болезненно вздрогнули и сам невольно сжался в комок. Эмоции моментально захлестнули с головой: их скопилось слишком много. Настолько, что никто не смог бы выдержать. Вся боль, тоска расставания, прошлые обиды - смешалось воедино и пришибло как бетонной стеной. Вдобавок к этому, он осознавал, что с самого начала его ненависть имела скрытый и куда более сложный подтекст. - Я здесь, - оживился Макс, ласково запустив пальцы в каштановые волосы, удерживая пилота Феррари на своей груди. - Я больше никуда не уйду. Обещаю.       И это обещание было намного лучше самого прямого признания в любви. Зарывшись носом в мягкие пряди, он медленно вобрал в легкие столь родной запах, от которого темнеет в глазах. Они никуда не торопились. Сейчас, именно в этот самый момент, особенно важно физически быть рядом и компенсировать такой долгий, мучительный разрыв. Все разговоры, обсуждения и тому подобное - будут когда-нибудь потом. В данный час они совершенно не нужны.       Ферстаппен начинает замечать, как хватка на его спине понемногу слабеет. Дыхание Шарля наконец выровнялось, - то ли от того, чтобы не было больно из-за перелома, то ли от полученного долгожданного спокойствия. - Ты еще не завтракал? - ласковый шепот нарушает тишину вместе с пробившимся лучиком солнца сквозь плотно задернутые шторы во всем доме. На подкорке проскакивает мысль о том, что надо помочь монегаску выйти из депрессивного состояния, которое сказалось на окружающей среде. - Нет, - словно очнувшись ото сна помотал головой Леклер, наконец поднимая глаза. Голландец напоследок погладил его по шелковистым волосам и с легкой улыбкой молча кивнул. Ладонь скользнула на поясницу, придерживая: - Тогда пойдем.       Коротко и просто, совершенно ненавязчиво. Без лишних и абсолютно неуместных упреков в духе "ты должен был вовремя поесть", "надо следить за здоровьем" и так далее. Шарль нехотя отстранился на полшага. Мир вокруг всё еще казался ему ненастоящим, словно он смотрел на окружение через призму сна. Но ощущение родного тепла вперемешку с пьянящим запахом альфы удерживало его сознание на плаву. Пальцы инстинктивно вцепились в предплечье: чувство реальности было для него важным фактором на данный момент. - Прости, я забыл… - где-то в подсознании ему казалось, что любая мелочь может разрушить эту идиллию. - Не специально, правда. - на ходу начал совершенно по-детски оправдываться монегаск, что было ему совершенно не свойственно. - Всё в порядке. Я знаю. - спокойно ответил Макс без тени упрека. Он всеми фибрами души впитывал в себя чужую тревожность, подавлял её и нейтрализовал. Несмотря на усталость, ему хотелось наконец выстроить фундамент их серьезных отношений. Как минимум, хотя бы с таким началом.       На кухне Шарль не был уже очень давно. Здесь в основном хозяйничала мама, когда приходила навестить больного сына, поэтому он сам даже не знал где что находится. Ферстаппен же был как у себя дома: смело открыл жалюзи и окна, впустив режущий поначалу глаза свет, достал чашки, включил чайник… Каждое его действие воспринималось слишком естественно, как будто не в первый раз. - Ты ведь останешься? - робко пробормотал Леклер, будто стыдясь собственных слов. Облокотившись локтями о край стола, он не сводил глаз с фигуры перед ним. - Я бы не приехал, если бы не хотел с тобой остаться. - тепло ухмыльнулся пилот Редбулл через плечо. И монегаск сию же секунду без лишних слов поверил.       В ладонях сама собой оказалась кружка с горячим напитком. Впервые за долгое время гонщик физически почувствовал покалывающее жжение в пальцах от нагревшейся керамики. Буквально вчера ему было всё равно на то, что кипяток обжигает гортань, а сегодня - нет. Макс будто вдохнул в него душу, заставив ощущать и чувствовать всё заново, вплоть до мелочей.       Осторожно согревая холодные руки, Шарль украдкой взглянул на голландца. Его суетливая забота была в какой-то степени комичной: короткое почесывание затылка, когда он анализировал содержимое холодильника, потешное задумчивое выражение лица, когда он пытался найти нож для масла. Странно, что он никогда не воспринимался как чужой. Странно, что он всегда, хоть и искаженно, но воспринимался естественно.       Поворот ключа в двери разрезал тишину своими заостренными зубчиками. В груди что-то больно сжалось то ли от нарушенного спокойствия, то ли от страха быть пойманным. Вместе с этим где-то под ложечкой поселилась первобытная ненависть к третьему лицу, что позволило себе так бесцеремонно ворваться в их пространство. - Шарль? Милый, ты уже проснулся? - раздался знакомый голос из прихожей. Мама.       Леклер мелко вздрогнул, даже не смотря на то, что был готов услышать свое имя. Он не отозвался. Пальцы сами собой крепче сжали кружку с чаем. Как же не вовремя! Пилот Феррари никогда бы не подумал, что родной человек может в один миг оказаться для него самым ярким раздражителем.       Макс быстро уловил изменение в пространстве. Он почуял появление важной фигуры еще за несколько секунд до того, как раздались чужие шаги на крыльце дома. Его плечи напряглись и он обернулся; положил руку рядом на стол, в готовности принять на себя весь удар, каким бы он ни был. Тягучее ожидание момента столкновения растягивалось в ужасном напряжении. - Шарль? Ох… - непринужденная улыбка быстро спала с лица. Мама, появившаяся в проходе, замерла на месте. По ней сразу стало понятно, что она не ожидала увидеть кого-то еще. - Я и не знала, что ты пригласил гостей. - заострившийся взгляд на незнакомце быстро упал в пол. Губы тревожно сжались в тонкую нить. - Привет, мам, - легко улыбнувшись монегаск включил дурачка, надев на себя маску. - Познакомься, это Макс. Он мой истинный, если ты помнишь. - Да-да, конечно… - засуетилась родственница, упорно не желая поднимать глаза. Заметно, что в голове она пыталась что-то подобрать. Её привычная мягкая интонация едва слышно дрогнула, но этого было достаточно. - Раз уж на то пошло, то присядь, пожалуйста. - взяв на себя инициативу, Шарль спокойно указывает на стул напротив. Секунду замешкавшись, женщина всё же послушно садится рядом. Внимание бегает по кухне в попытке перевести тему в бытовое русло, но ей не дают этого сделать. - Если ты в курсе, то почему не давала мне с ним встретиться? - невинная маска наотмашь разбилась о кафельный пол. - Хорошо, это я могу понять. Но почему так сложно было просто дать мне позвонить?       Мама нервно сжала кожаные ручки бордовой сумочки, которую всё никак не хотела оставить в стороне. Поглаживая большим пальцем края, она не шибко торопилась с ответом, стараясь успокоиться. - Персиваль, родной… - осторожно начала женщина, специально выбрав четвертое имя сына, чтобы как-то сгладить углы накалившейся ситуации, - Ты ведь тогда едва держался и… - сглотнув ком в горле, она сделала небольшую паузу и подняла глаза, - Я просто не хотела делать тебе хуже.       Монегаск мелко вскинул брови: ему явно не понравился данный выбор. Сосредоточенный взгляд опустился на кружку в руках, где уже давно остыл чай. Выпрямившись, он отставил напиток в сторону и сцепил пальцы в замок перед собой. - Я не об этом, - тяжело вздохнул Леклер, словно ему нужно было произнести какую-то страшную вещь, - Почему ты решила всё за меня? - вопрос ударил в самый центр лба. Он был безоговорочно прав и от этого становилось только хуже. - Карлос сказал, что так будет лучше! - подозрительно быстро вырвалось из груди матери, будто она слишком давно держала эту тайну в себе. - Он взял всю ответственность на себя. План лечения, переговоры с командой, документы, перелеты… Сказал, что ты еще не готов встретиться с Максом, что твоему организму нужен покой. - сбивчиво протараторила она всю правду, в глубине души надеясь на понимание.       Сайнс. Его имя щелчком отдало в самую макушку. Пазл наконец-то сложился. Макс моментально вскипел от ярости, но вмешиваться в разговор и напрямую показывать это не стал. Молча сжав кулаки, он сделал небольшой шаг ближе к Шарлю и для устойчивости облокотился ладонью о край спинки стула. - Значит, и решение принимал он тоже за меня. - с тихой ненавистью прошептал Леклер, потирая переносицу будто после ужасно долгого сна.       Женщина помялась от повисшей паузы в загустевшем воздухе, параллельно придумывая оправдания: - Он же твой друг, разве нет? Звонил каждый день, рассказывал о твоем состоянии… - А ты хоть раз могла спросить, чего хочу я? - неожиданно перебил этот поток объяснений член Скудерии. Нахмурившись, он немного наклонил корпус вперед. Эти слова слишком резко вырвались на свободу, пулей пробив тонкую грань замыленного стекла между ними. - Я хотела защитить тебя, - виноватым шепотом пробормотала мама, опустив голову.       Последняя фраза так и повисла в пространстве, растворяясь медленной дымкой. Напряжение на кухне выцвело, потеряло свой смысл и осела неподъемной пустотой. Тема с жутким скрипом закрыла свои тяжелые двери. Разговор больше не продолжится, по крайней мере сейчас. Каждый сам для себя мысленно сделал выводы.       Немая пауза затянулась. Шарль прокручивал в голове выдернутые из слаженного механизма обмана шестеренки. А ведь он даже не догадывался, что дружеская (а может и нет), доброта Карлоса, появившаяся слишком удачно, окажется настолько разрушительной. И не просто для его взаимоотношений с Максом, нет. Все намного глубже, сложнее. Мысленно гонщик винил себя за то, что слепо доверился сопернику и, сам того не замечая, позволил проникнуть в семью. На ум приходило лишь одно оправдание: эмоциональный всплеск гормонов после очередного разрыва. Но это вообще не дотягивало до уровня аргументации сложившейся ситуации. Он просто наивный глупец.       Тихо вздохнув, родственница встала из-за стола. Скрип стула о кафель прозвучал слишком громко для этого пространства. - Я, наверно, пойду, - практически невнятно пробормотала мать, нехотя делая шаг в сторону, - Тебе нужно отдохнуть.       Леклер не ответил. Эти слова как будто прошли мимо него. Взгляд был направлен куда-то в сторону окна, за которым нависла пасмурная погода. Кажется, по прогнозу обещали дождь. - Не забывай принимать лекарства, милый, - эта совершенно ненужная забота прозвучала как робкая попытка извиниться, - Я позвоню тебе позже, ладно? - голос дрогнул, но в нем появилась толика надежды на хороший исход.                   Монегаск лишь безмолвно кивнул, не отрывая глаз от сероватых туч на небе.

***

      После тяжелого разговора с мамой, Шарль погрузился в бесконечные раздумья. Его голова постоянно была занята анализом этой ситуации и еще хуже - самокопанием. Пытаясь найти ответы на вопросы, во всех ответах он винил лишь только себя. В первую очередь - природную натуру. Сущность омеги, которую он подавлял с самого детства, нет-нет, да напомнит о себе, выбив из рук упряжку, в которой крепко держался сам. И этот случай - самый худший из всех за всю жизнь.       Макс, хоть и зачастую действует на импульсивной агрессии, но никогда не вступается за кого-то. Просто из-за упрямой гордости. А ведь если такое произошло, значит надо было задуматься: точно ли следовало защищать Карлоса в тот вечер? Возможно. Но позволять ему дальше совать нос в личную жизнь - нет.       Ладно, хорошо. Тогда на мероприятии Леклер, скорее всего, немного переборщил с алкоголем. Но ведь он мыслил вполне себе здраво, а значит мог напрячь извилины и обратить должное внимание на данный инцидент. Да, он всё также мог не давать Ферстаппену разорвать соперника в клочья, но и уделять внимание ему не стоило. Еще и тот танец в клубе… Боже, почему он просто не сказал нет? В груди снова засело едкое чувство отвращения к себе. - Ты сколько там сахара положил? - забеспокоился Макс, заметив, что его возлюбленный уж слишком сильно задумался. Ладонь скользнула вдоль предплечья и разжала чужие пальцы на банке, - Это же соль!       И правда. Монегаск совсем не заметил, как перепутал рядом стоящие стекляшки. Тяжело вздохнув, он отложил ложку в сторону и вылил испорченный чай в раковину.       Черт с ним, с этим танцем. Но ведь если бы он тогда не согласился на спонтанные путешествия во время перерыва, может, этого всего не было? Нет, скорее всего, Сайнс бы продолжал давить, искал лазейки с какой бы стороны подобраться к нему, чтобы затмить пилота Редбулл. И ведь всё предельно понятно: в нем играет старая обида за то, что топ команда не видела в нем перспективы для дальнейшей работы. Годы в Торо Россо были потрачены зря.       Много кто в паддоке завидовал четырехкратному чемпиону. И не просто завидовал, а хотел свести счеты. Особенно пилоты старой закалки, - те, кто был в Формуле до прихода гениального гонщика. У каждого был свой мотив, но никто не осмеливался лезть на рожон. Держали условную уважительную дистанцию, хотя бы просто для того, чтобы не испортить собственную репутацию. И Шарль это заметил сразу же, как только поднялся на вершину автоспорта, но не воспринимал как что-то сверхъестественное. Конкуренция всегда была, есть и будет в любой сфере деятельности. Но он даже не предполагал, что её последствия могут опутать его с ног до головы.       Макс с тяжестью в сердце наблюдал за монегаском. Видел, как в его глазах отражается чернеющая мозговая активность, замечал, как его движения стали более растянутыми и цикличными. Чувствовал, как эпизодически ярко вспыхивает аромат лилий в воздухе, а потом угасает, словно вкусно пахнущий бутон окунули в стакан с холодной водой. Он старался особо не вмешиваться в этот мыслительный процесс, но всегда находился рядом. Ласково обнимал со спины, когда Леклер уже на протяжении нескольких долгих минут неподвижно стоял у окна. Приглаживал выбившиеся из общей массы каштановые волосы, стоило лишь омеге инстинктивно ткнуться лбом ему в плечо для немой поддержки.       Ферстаппен не винил его. Нет, совсем нет. Он знал, что творится у него в голове, но не до конца понимал, почему. Возможно, ему стоило бы начать вслух анализировать ситуацию вместе с ним, но он боялся сделать всё только хуже. На эмоциях сорваться и натворить какую-то глупость, например, превратить лицо Карлоса в кровавое месиво. Может он и заслужил в какой-то степени, но настолько низко голландец опускаться не будет. Пускай уж для начала Шарль сам всё расставит по полочкам, а потом впустит его в эту обитель. Тем не менее, это не мешало ему постоянно заботиться о нем и реагировать на каждый вздох.       Проснувшись рано утром, Макс к своему удивлению оказался один в постели. Странно, куда подевался его ненаглядный, если всю ночь проспал у него на груди? Оглянувшись вокруг и не увидев рядом признаков живой души, он нехотя встал с кровати, сонно потирая глаза. По полу тянулся невидимыми ручейками прохладный воздух, цепляясь за щиколотки. В соседней комнате нараспашку был открыт балкон, где, собственно, и оказался монегаск. Сидя на полу у железных прутьев и крепко прижимая колени к груди, он смотрел на медленно просыпающееся Монако. - Шарль? - забеспокоился Ферстаппен, на подсознании почуяв что-то неладное. - Ты в порядке? Что случилось? - он присел рядом на корточки, осторожно касаясь теплой ладонью вполне себе расслабленной спины. - Я люблю тебя. Кажется… - задумчиво пробормотал Леклер, словно это было его не первое признание своих чувств, а констатация слишком очевидного факта.       Голландец оторопел. В сердце больно кольнуло: фраза иголкой проткнула тонкую резину аляповатого шарика и его содержимое чем-то горячим приятно разлилось по солнечному сплетению. Честно, зная характер омеги, он и не надеялся услышать этих слов. По коже мелкой волной пробежались мурашки. Сон как рукой сняло. - Что ты сказал?.. - не доверяя своим ушам переспросил гонщик наклонившись ближе. От секунд ожидания в крови мгновенно вскипел адреналин, из-за чего расширенные зрачки быстро забегали по чужому лицу.       И только сейчас Шарль пришел в себя. Поняв, что сморозил самое сокровенное, - то, что не давало ему спокойно спать не одну ночь, - он резко повернул голову. Испуганно дернулся, будто не ожидал увидеть рядом альфу и сильно занервничал. Внезапно всё тело пробрало уличным холодом, а в руках появилась нервозная дрожь. Щеки вспыхнули бодрым румянцем на ранее бледном как лист бумаги лице. - Я…я… - хотел было придумать оправдание, но все мысли из головы смыло цунами эмоций. Эмоций, которые лишь спустя сутки наконец прорвались через плотину "бесконечного анализа".       Макс аккуратно притянул его к себе. Зарылся носом в шелковистые волосы, прислонившись губами к макушке. Да, внутренне он уже расцеловал пилота Феррари, обнял до хруста костей и громко закричал от переполняющей радости из-за таких простых и важных для него слов, но делать этого не стал. Страшно было спугнуть момент, потерять выстроившийся мостик их хрупкой физической связи, да и просто не хотел напугать своей реакцией. Он перенаправит этот всплеск энергии на что-нибудь другое и более нужное. - Ты простудишься, Персиваль. Пойдем. - ласково промурлыкал Ферстаппен где-то над ухом и не дожидаясь ответа бережно подхватил продрогшего от утреннего ветра монегаска на руки.       Оказавшись снова в постели, Леклер неосознанно вцепился в чужие плечи так, будто они были единственным источником тепла во всем заледеневшем мире. Вообще, он не ощущал холод до того, пока его не потревожили феромоны альфы. От этого складывалось некое странное, посасывающее под ложечкой чувство и чтобы как можно скорее его забыть, гонщик уткнулся носом в сильную грудь. Восприятие собственных действий приходило намного позже их самих. Становилось куда более стыдно, чем до этого, но ничего не поделать. Он успокаивал себя навязчивой мыслью о том, что Макс понимает его с полуслова. И главное - тихо любит в ответ.       Кажется, не стоило предаваться ленивой утренней неге и засыпать снова: после второго пробуждения тело начало ломить, словно его переехало тяжелым дорожным катком. В голове всё спуталось и гудело осиным ульем, сконцентрироваться на чем-то стало труднее. Непонятно почему, но кратковременная память дала сбой: собираясь пойти выпить таблетки, монегаск через несколько секунд останавливался посреди комнаты, не понимая, зачем и куда собрался.       Пилот Редбулл сразу же заметил это странное поведение, которое сопровождалось внезапно усилившимся запахом медовых лилий. Ему впервые стало ох как нелегко дышать рядом с Шарлем - природный аромат стал настолько непривычно густым. Складывалось впечатление, что доза опиума превысила все свои допустимые нормы для зависимого и попросту решила его убить. Каждый вдох отдавал пульсацией в легких: разум пьянел, но Ферстаппен не давал упасть себе в омут. Что-то здесь не чисто. Неужели, всё-таки простыл? Хоть в маленьком княжестве "круглый год лето" и температура даже зимой плюсовая, но вот ветер далеко не всегда южный. Тем более в октябре. - Боже, Шарль, ты весь горишь! - в ужасе ахнул Макс, приложив тыльную сторону ладони ко лбу. - Ты как себя чувствуешь? Морозит? - он тут же начал обеспокоено его осматривать на наличие симптомов болезни. - Мгх… - кратко выдохнул монегаск, чувствуя как плавится в чужих руках. Стало невыносимо сложно связать ответ в своей голове. - Макс, мне как-то… не по себе, - уголки губ неконтролируемо дрогнули в небольшой улыбке. Жар от прикосновений разлился по телу сильнейшей волной, что даже пробрало на мелкую дрожь. - Так, - собрав всю нарастающую панику в железный кулак, голландец серьезно нахмурился. - Сядь, я за градусником. - в заботливо-приказном тоне жестко произнес он и как только собирался отпустить… - Стой! - само собой вырвалось у Шарля из груди, после чего он резко прижался к альфе. От нового физического контакта перед глазами всё поплыло и ноги потеряли опору. Благо, сильные руки вовремя его подхватили. - Не уходи… Не оставляй меня… - завороженно начал бормотать Леклер будто не своим голосом, жадно вдыхая чужие феромоны.       В самый мозг как стрелой пронзило осознание: он не простудился. У него течка. Гормональный сбой на фоне стресса. В самый неподходящий момент, когда организм еще не восстановился после травмы. Под кожей тут же вдоль и поперек прокатились колючие шары проснувшегося инстинкта. Сердце больно сжалось, с гулким стуком отдавая в висках. В ушах зазвенел белый шум и всё окружение перестало издавать какой-либо звук. Ферстаппен начал слышать только сбитое дыхание омеги, которое изредка начало срываться на едва уловимый скулеж. Нет. Нельзя.       Гонщик зажмурился так, что заискрились нездоровые звездочки перед глазами. Сжав челюсти до такой степени, что заныли скулы, силой воли он смог отодвинуть свой агрессивный инстинкт. Но стоило лишь снова встретиться взглядами с Шарлем… - Макс, - практически беззвучно срывается просьба с порозовевших губ. Зеленые глаза как никогда ярко сверкают драгоценными изумрудами. Горячая дрожащая ладошка касается скулы, - Пожалуйста.       И в этот момент между ними ослепительно вспыхнула нить. Она моментально натянулась до предела и задребезжала как оголенный провод. В какой-то степени стало больно. Макс мгновенное прочувствовал всё, что сейчас происходит с его омегой. Каждая клеточка в теле отозвалась на эти ощущения, которые манили его как пчелу на мед. Под кожей забился перенасыщенный аромат феромонов, колючей проволокой сковывая горло. Где-то в солнечном сплетении голодно заурчала сущность альфы. Нет. Нельзя.       Железная клетка с оглушительным лязгом захлопнулась. Зверь взвыл от досады и злобы, с хищным оскалом впился когтями в железные прутья. Он рвал и метал, но дрессировщик был непреклонен. Подавляя самого себя, Ферстаппен не спеша уложил монегаска на диван в гостиной. - Я вызову врача. Потерпи немного. - как можно ласковее прошептал голландец, поглаживая вдоль по запястью. Не смотря на то, что ему что-то подсказывало не уходить, он всё равно нехотя отстраняется, списывая желание остаться рядом на инстинкт. Но в этот раз действие понесло за собой последствия.       Как только расстояние между ними стало лишь немного больше метра, Леклер истошно закричал. Острая боль пронзила его насквозь заточенным копьем, выбивая воздух из легких. Вдобавок к этому, еще не восстановившееся ребро дало о себе знать. Эта двойная боль ударила с такой силой, что ему показалось, что он ослеп. Мир вспыхнул белым и утонул в мучительной черноте всплеска гормонов. Онемевшее тело свело неконтролируемой судорогой. Монегаск слышал собственный крик о помощи как из-под толщи соленой воды, в которой он утопает без Макса. Глухо, отдаленно, словно это был не его голос. В висках бился молотками тупой животный страх от того, что если это не прекратится, он просто не выдержит.       Не думая ни секунды, Ферстаппен падает на колени рядом. Вместе с тем болезненным стоном он до мелочей прочувствовал всё. Показалось, что с отвратительным звуком рвутся мышцы и ребро, то же самое, трещит по швам. Впервые дрожащие от страха руки бережно обхватили напряженную фигуру, заставляя каждый острый изгиб послушно сгладиться под своим теплом. - Я здесь, я никуда не уйду… - словно мантру стал бормотать гонщик, не понимая, кого больше успокаивает - себя или омегу. «Это из-за меня» - загорелась красным неоном мысль в голове, заставляя содрогнуться в ужасе от того, что упрямо не послушал собственный инстинкт, который в этот раз был чертовски прав. Чужие пальцы вцепились в него мертвой хваткой, а шею сразу обожгло сорвавшимся дыханием. - Макс, пожалуйста, - чуть ли не плача повторил Шарль, уткнувшись носом в ключицы, - мне больно без тебя.       И тут Макс всё понял. Нет, никакие врачи здесь не помогут. Никто не сможет уменьшить мучения дорогого его сердцу омеги так, как это должен сделать он сам. Немного отстранившись, Ферстаппен в последний раз встретился с изумрудными глазами, поблескивающие от слез. Потемневшие от жара, они не моргая смотрели на него с бесконечной нежностью. Страх отступил, сменившись на что-то более хрупкое, сокровенное. Молча вопрошая «Ты уверен?», он получил такой же негласный ответ «Да».       Медленный выдох был словно готовностью окунуться с головой в ледяную воду. Внутренний порыв сорваться стих, превратившись в нечто иное, мягкое и не искаженное. Голландец приблизился вновь, с опаской касаясь губами влажной кожи на щеках и шее. Густые феромоны едкой лилии ощутимой пленкой осели на легких, но теперь же дышать стало проще.       Леклер наконец расслабился. Концентрированная боль расползлась по органам мелкими змейками и вовсе растворилась где-то на нервных окончаниях. Появилось чувство теплой безопасности. Дыхание стало выравниваться, а тело отзывалось приятными мелкими подергиваниями от каждого прикосновения. Хотелось еще. Но даже не ради простого удовольствия, а чтобы банально пережить этот период. Вместе.       Впервые за всю жизнь ему не было до тошноты противно от своей сущности. Он понял, что истинный альфа уже изначально неотъемлемая часть его самого. Его личности, сознания, жизни. И то, что они оба доминанты - делает их дуэт еще более сложным.