Эдем

             Чтобы скоротать время и не сидеть в четырех стенах, Даниэль пошел прогуляться.       Было сыро, прохладно, но южный ветер приносил волны тепла и запах талого снега и железа. Из-за клочковатых облаков пробивалось солнце, и капель падала с крыш с ровной, почти музыкальной точностью.       Он вышел с Театральной на Соборную — главную пешеходную улицу города. Когда-то здесь носились автомобили, теперь — только трамвайные рельсы и редкий желтый вагончик Tatra T3: он лениво звенел, как старая ксилофонная пластинка, но время от времени издавал высокий, металлический скрежет на поворотах.       Нарядные дома стояли плечом к плечу, будто актеры старинного театра на поклоне. Вот номер девять — бывший доходный дом купца Мещерякова с табличкой «1896». В памяти он сохранился обшарпанным, с разбитыми слуховыми окнами. А теперь кирпич был очищен до теплого охристого оттенка, лепнина сияла белизной, будто ее только что сняли с гипсовой формы. На первом этаже блестела витринами кофейня «Кофе & Книги». Сквозь стекло были видны похожие на птичьи клетки подставки с пирожными и тонкие самиздатовские сборники местных поэтов. Напротив, под номером двенадцать, — дом, где когда-то жила двоюродная бабушка: балконы с коваными завитками, краска цвета слоновой кости, приоткрытые окна второго этажа. Здесь Даниэль бывал школьником. Бабушки давно нет, и кто теперь живет в квартире, неизвестно, но вид фасада отзывался теплой грустью узнавания.       Площадь Искусств встретила торжественно и строго. В ее центре возвышался огромный фонтан «Четыре времени года»: величественные мраморные девы с кувшинами, похожие на античных богинь. Фонтаны работали, хотя по краям бортиков еще держался лед. На скамейках, застеленных газетами, сидели пенсионеры, греясь на солнце и кидая семечки голубям, а возле фонтана кучковалась горстка каких-то прилизанных яппи в модных пальто. Ветер с реки безжалостно трепал их модельные укладки, но они держали фасон, несмотря на сырость, колючее солнце и промокающие в лужах замшевые лоферы и щегольские броги.       Слева высился Музей современного искусства — бывший особняк фабриканта Громова. Серый гранит его стен казался вечным, а высокие арочные окна смотрели на город с надменностью старого хозяина. Но внутри купеческая роскошь была оттеснена минимализмом современности: вестибюль, сохранивший былую стать, пронизывало холодное свечение светодиодов, а отполированные перила старинной лестницы теперь выглядели чужеродно среди белых стен и строгих линий навигационных табличек.       Даниэль остановился у афиши:

«Музей современного искусства г. ***

Выставка «После дождя»

Проект о городе, который живет своей жизнью.

Фотография, видеоарт, объект, звук.

Архитектура как память,

дождь как инструмент времени,

вода как медиум отражения».

      Лица художников на афише смотрели на прохожих с чуть усталым вызовом.       Даниэль невольно усмехнулся: «После дождя» — ну конечно. Символично для этого города, где почти всю проведенную в нем неделю сменяют друг друга два вида погоды: дождь и после дождя.       Рядом висела распечатка спектаклей театра драмы и комедии им. А.Н. Островского: «Вишневый сад», «Месяц в деревне», «Калигула», «Пять писем Ван Гога: Совместный проект с Академией искусств».       Даниэль купил билет на выставку у девушки в клетчатом шарфе, но входить не стал — решил прогуляться до набережной.       По дороге он не рассматривал витрины, а скользил взглядом по отражениям: так город казался рисунком в импрессионистической манере — сотканным из быстрых, едва уловимых мазков, где формы теряли четкость, границы размывались и реальность дробилась на бесчисленные отблески и тени.       На углу Соборной и Пушкинской разбрызгивала цветные пятна витражная дверь антикварной лавки. В деревянном окне-витрине виднелась ажурная белая консоль, а на ней фарфоровая лампа Тиффани и раскрытый шелковый веер. Даниэль задержался здесь на минуту, разглядывая старое, наполовину деревянное здание. На Дворянской реставрация шла полным ходом: дом № 6 — в лесах, рабочие пили чай из термоса. А № 8 — сиял, как новый: светло-серый фасад, белые наличники, чугунные балконы. В длинных цветочных горшках уже виднелась черная земля — наверное, там высадят какие-нибудь петунии.       Даниэль остановился на набережной.       Река прорезала город, как стальное лезвие — неширокая, но глубокая и напористая. Сжатый берегами поток упорно гнал мутную воду, сбивая ее в тяжелые, пенные складки. На этих плотных, цвета утреннего кофе гребнях, словно рассыпанные щепки, качались дикие утки.        На противоположном берегу — Соборная горка с белой колокольней XVIII века. Колокола били полдень: звук — чистый, почти стеклянный, без эха.       Он стоял и слушал колокольный звон, пока тот не стих, оставив лишь шум воды и крики речных птиц.       Дальше набережная поднималась лестницей на старый земляной вал — по преданию, остаток то ли городских укреплений, то ли таможенной заставы. Раньше тут была мощеная серыми плитами дорожка с кленовым молодняком, а теперь она превратилась в настоящий бульвар: полукругом тянулись пока еще прозрачные аллеи со скамейками и чугунным кружевом фонарей, прогуливались парочки или мамы с колясками.       Даниэль поднялся по широким деревянным ступеням и огляделся.       Отсюда исторический центр был виден как на ладони: черепичные и жестяные крыши старинных доходных домов, шпиль колокольни, купола храмов. Но за ним, там, где раньше город рассыпался частным сектором до самого горизонта, теперь высились стеклянные и кирпичные башни — ряды высоток с яркими логотипами строительных компаний на баннерах. У самой кромки леса покачивался кран над еще одной, недостроенной. Слева, гораздо дальше, за железнодорожным мостом, смутно виднелся Лебяжий угол — там река обрисовала полуостров с пляжем, павильонами кафе и старым теннисным кортом. В тех краях Даниэль был в детстве раза два или три, играл в теннис с мамой и дедом, а потом следил за их сетом — серьезным, азартным, без всяких поддавок, хоть ему, двенадцатилетнему, давали фору (на что Даниэль сердился).       Деревья слева мешали разглядеть Генераловы дачи, но Даниэль и без того хорошо помнил эту улицу, проложенную среди сосен и цветущих рододендронов. Широкая, ровная, с хорошим покрытием, хоть и довольно далеко от центра, она носила какое-то другое название, но оно не прилипало. До революции там была загородная резиденция генерал-губернатора, в тридцатые селилась партийная верхушка, во время войны и после — высший командный состав. Потом все менялось, но не название — все те же Генераловы дачи, в народе — Генералы. Точно так же не приживались новые названия для Кузнецкой слободы — Кузнецов. Даниэль помнил, как дед, опустив окошко «Москвича», уточнял у прохожего дорогу, и тот ответил: «На Кузнецах сейчас все перекопали, так что до Генералов лучше добираться через мост».       Был в тех краях и загородный дом графов Даниловых — младшей ветви, эмигрировавшей в Стамбул, а потом в Аргентину, где с ними утратилась всякая связь.       Странно и интересно было наблюдать эти разные лики города. Он был просторный и многолюдный, но спокойный, собранный, уютный и несуетливый. Провинция, да. Но — серьезная, деловитая, со своим чувством достоинства.       Даниэль спустился с вала на набережную, взглянул на часы. Пора было возвращаться к музею.       Внутри пахло свежей краской, кофе из автомата и мокрыми зонтами. Гардеробом тут служил старый дубовый шкаф, в котором когда-то, должно быть, хранили шубы хозяев — купцов Громовых.       Свет был приглушен; лишь точечные прожекторы подсвечивали центр первого зала.       Даниэль остановился у первого экспоната под названием «Капля». Там стояла инсталляция Ильи Соколова «Пруд на чердаке»: фрагмент крыши 1899 года, снятый с дома на Пушкинской, 14». Под ним лежала зеркальная пленка — отражала потолок, превращая его в зыбкую поверхность. С балки, потемневшей от временем, ровно каждые семь секунд падала капля воды. На табличке значилось: «Так дождь смыл сто двадцать лет сажи».       Стук воды был ровным, убаюкивающим. Даниэль задержался на минуту, вслушиваясь в ритм, а потом сделал несколько шагов дальше — чувствуя, как подошвы слегка прилипают к влажному полу — и вошел в следующий зал, где свет стал холоднее. Там была концептуальная выставка фотографий «Размытие» некой Елены Марковой.       Фотографии располагались строгими рядами. Даниэль обратил внимание на две.       К первой был прилеплен стикер с надписью: «Соборная улица, шесть утра, 7 марта». Длинная лужа отражала фасад № 12 — тот самый дом, где когда-то жила бабушка. Зеркальное отражение переворачивало дом вверх ногами, и, казалось, он плывет в собственной памяти.       Подпись ко второй найти не удалось. На ней трамвай пересекал площадь Искусств, а на углу дождевые струи размывали афишу «Лебединого озера», превращая ее в акварель.       Даниэль медленно прошел вдоль стены и уперся в угловую комнатку, где начинался видеоарт Киры Лебедевой «Отражение».       Экран во всю стену. Река, снятая с дрона в ту же мартовскую неделю. Вода мутная, но в ней дрожат желтые и белые дома. Постепенно изображение ускорялось: капли превращались в линии, линии — в мазки, мазки — во вспышки. Финал — чистый белый экран. Как если бы кто-то закрыл чистым листом объектив — или дождь смыл все до основания. Белизна на секунду ослепила.       Даниэль постоял немного, чтобы улеглось впечатление, и двинулся дальше — туда, где под стеклом лежали кирпичи.       Экспонат назывался «Стены помнят». Это был коллаж из старых кирпичей дома Мещерякова, очищенных во время реставрации. Каждый подписан: «1896», «1925», «1946», «1968», «1985». Мозаика прошлого.       Даниэль провел ладонью над стеклом, по которому скользили блики — будто ловишь время как солнечный зайчик.       Выход с выставки остроумно вел через сувенирную лавку. На полках — открытки с кадрами Марковой, кружки «Капля», майки с надписью «Город после дождя».       Даниэль купил открытку с трамваем на площади Искусств и размытой афишей «Лебединого озера». Ему понравилось, что в этом кадре нет ни начала, ни конца — только движение и отражение.       Выйдя на улицу, немного постоял, разглядывая отреставрированный особняк. Надо бы узнать, кто архитектор-реставратор. Может быть, с ним можно связаться?       Разрушенное можно восстановить. Дом за домом. Квартал за кварталом. Целый город. Значит, можно вернуть и «Эдем» — по фотографиям, по рисункам, по сохранявшимся дневникам с описанием.        Даниэль был уверен, что все получится. Он чувствовал приток чистой, рабочей энергии.

***

      Первый отчет от Севера пришел на удивление быстро — утром следующего дня.       Даниэль вывел файл на экран, немного увеличив масштаб.       «Север. Отчет №1 от 12.03.2018       1. Быт, жилье       3 квартиры в старом фонде (***, центр).       №1 — в аренде (долгосрочная, через риелтора «Ключ»).       №2 — предоставлена в бесплатное проживание по договору с временной регистрацией.       №3 — личное проживание: 2-к, 72 м², ул. Никольская, д. 27.       Объект занимает часть бывших апартаментов управляющего в доходном доме Волковых (постройки 1905 г.). Высота потолков — 4.2 м. Окна выходят в закрытый внутренний двор.       Уборка — еженедельно (среда, 10:00–12:00), ИП «Погода в доме», исполнитель — Галина К., 52. По сообщению агентства, подписан стандартный NDA на доступ в помещение и запрет фото/обсуждений.       ТС:       Toyota Corolla (2014, серый, Е271ЕР50) — ежедневно.       Audi A4 (2012, черный, А180АА50) — 1–2 раза в неделю.       Bentley Continental (2009, белый, К757КК50, гараж в ЖК «Старый квартал») — выезд 0 за 30 дней (журнал КПП паркинга + отсутствие фиксаций на камерах рампы).       Загородная резиденция: усадьба «Эдем», 24 км от города ***.       Территория ~15 га (парк, пруд, хозяйственные постройки, жилой корпус). Формально числится на ООО «Арка».       По косвенным данным, функционирует автономный обслуживающий персонал (~10 чел.: дом, сад, техническое обслуживание, охрана). Внешние подрядчики не привлекаются без отдельного согласования.       На прилегающем участке — коттеджный сектор: 8 домов, в которых, по наблюдениям, проживает до 20 человек. Характер проживания неясен: по официальным данным, сдача в аренду не зафиксирована. Выявлены признаки присутствия третьих лиц (по наблюдениям у КПП/соседнему сектору). Юр. статус регистрации не установлен.       Объект посещает усадьбу нерегулярно: в среднем 1 раз в две недели; летом остается на 3–5 дней. В период пребывания связь ограничена, доступ на территорию закрыт. Радиосканирование периметра выявило наличие закрытой Wi-Fi сети с нестандартным протоколом шифрования.       Комментарий: назначение усадьбы «Эдем» и схема пользования остается неясными. При необходимости требуется доразведка по линии ООО «Арка».       2. Семья       Дети (2): Pension du Lys d’Azur, Antibes (FRA). Частный закрытый пансион на условиях индивидуального контракта; профиль не раскрывается (возможно, специфический). Стоимость: ~ 57 000 €/год (оплата — кипрский счет, регулярные транши). Доступ к детям: только Е.К. + 1 доверенное лицо (имя в отдельном реестре). Связь: WhatsApp / голосовые, E2E, 3–4 раза в неделю. Зашифрованы. Видеосвязь ограниченно.       Дополнительно: по косвенным данным (открытые источники, данные авиаперелетов) объект ежегодно проводит с детьми в летний период два отпуска каждый продолжительностью 2 недели.       Точные локации пребывания установить не удалось. Предположительно — Средиземноморский регион (Франция / Италия / Испания). Зафиксированы совпадения дат перелетов объекта с каникулярными периодами Pension du Lys d’Azur (июль–август). В открытых источниках присутствуют косвенные признаки пребывания объекта в курортных зонах Лигурии и Лазурного Берега. Подтверждение требует дополнительной проверки.       3. Бизнес и финансы       ИП Калиновская Е.Н. + ООО «Планета» и «Арка».       Доход (по косвенным) — 35–55 млн ₽/год (аренда + дивиденды).       Инвестиционный портфель (ЕС): долгосрочные пакеты акций в строительных и инфраструктурных конгломератах (Франция/Испания). Стратегический интерес к сегменту премиальной недвижимости и управления городским пространством.       Недвижимость — Европа:       — Венеция, Cannaregio — 70 м² (2011, 980 k €).       — Марбелья — 65 м² (2012, 390 k €).       — Париж XVI — 28 м² (2015, 610 k €).       Все — через Cyprus Co. Ltd, легально.       Налоги — выплачены вовремя, претензий нет.       4. Образ жизни       Расходы в быту — средние (уровень доходов не афиширует). Перелеты и логистика перемещений: всего — 6 эпизодов с начала года.       — 5 эпизодов по схеме «Транзит»: Объект не использует прямые рейсы из РФ в Европу для регулярных поездок. Маршрут: Выезд из г. *** на личном ТС (Audi A4) до Санкт-Петербурга, далее — скоростной поезд «Аллегро» до Хельсинки либо пересечение границы на авто (КПП Торфяновка/Брусничное). Вылет: Аэропорт Вантаа (HEL), Хельсинки. Перевозчики: Lufthansa (до узловых хабов — Франкфурт/Мюнхен) и Ryanair (внутри ЕС).       — 1 эпизод: 09.02 — Частный чартер (Cessna Citation XLS+). Вылет: аэропорт *** (международный терминал). Посадка: Samedan (CH). Заказ борта произведен через стороннего брокера в Риге, оплата с офшорного счета. Размещение: Badrutt’s Palace Hotel (St. Moritz), люкс. Оплата полностью произведена объектом. Дата обратного вылета не установлена (возможен коммерческий рейс либо другой чартер).       По открытым источникам и опросам — жалоб на здоровье нет.       Косметология — салон «Elle», ул. Театральная, 24.       5. Личная жизнь       Бывший супруг — Финляндия, Тампере. Квартира куплена в 2010 (по слухам, на ее средства).       Текущие отношения: Холмогоров Кирилл Александрович, 24 г., проживает один в ее квартире № 2 (ул. Гончарная, д. 28).       Встречи в публичных местах: 3–4 раза/нед (театр, филармония, выставки). Иногда сопровождает ее в зарубежных поездках (Вена, Кицбюэль, Париж, Прага, Санкт-Мориц). Финансовые расходы ее (визуальное наблюдение + чеки/бронь билетов; сбор информации через доверенные контакты).       Характер отношений — стабильный, не семейный, но динамика неясна.       Рабочий вывод. Объект: закрытый, финансово устойчивый. В повседневной жизни демонстрирует гораздо более низкий уровень доходов, чем имеет. Для оценки возможной продажи — требуется 5–10 дней (наблюдение и фиктивный запрос)».       Что ж, все было предсказуемо. Пункты, даты, цифры. Сначала он читал быстро, не вникая: квартира одна, другая, бывшие апартаменты (лишняя информация — не так уж важно, чьи они были когда-то), аренда, уборка…       Тут Даниэль остановился. Клининг под Non-Disclosure Agreement? Значит, даже уборщица здесь работает под подпиской о неразглашении… Даниэль скептически ухмыльнулся. Как же она бережет себя от чужих глаз! Интересно, что именно нельзя выносить вместе с мусором?       Так не живут обычные люди. Так живут те, кто зачем-то прибегает к маскировке.       Даниэль вернулся к перечню автомобилей.       Toyota Corolla — рабочая лошадка, на которой не страшно оставить вмятину на парковке у супермаркета.       Audi A4 — повседневный комфорт, когда не хочется лишних взглядов.       Bentley. Статус, который она почему-то заперла под замок. Такие машины заводят, чтобы их видели. Ими обозначают свое место в пищевой цепочке: право на первоочередной проезд и иммунитет к дорожному этикету. А она держала этого зверя в клетке.       Странно. Интересно.       В Калифорнии люди с такими доходами в будни гоняли на топовых Tesla Model S P100D — с их бешеным и почти бесшумным рывком со светофора, — а по выходным выгуливали коллекционную классику.       У Марты в гараже стояли семь машин, и каждая знала своё место. Tesla — бесшумная и стремительная, для ежедневных поездок в Беверли-Хиллз: по Сансету и Родео, на встречи с клиентами, кураторами и коллекционерами, когда нельзя было терять ни минуты. Range Rover Autobiography — когда требовалось выглядеть хозяйкой положения еще до того, как она войдет в зал. Черный Mercedes-Maybach S 600 — для вечерних приемов и ужинов. Утонченный Aston Martin DB11 — для уикендов и частных просмотров в Малибу. Остальные — по настроению и маршруту.       Себе он в прошлом году купил Porsche 718 Cayman — не ради статуса, а чтобы на спуске из каньона к Pacific Coast Highway входить в виражи так, как это умеют только настоящие спортивные автомобили. Едва касаешься апекса в крутом повороте над океаном — и машина держит дугу так точно, будто дорога сама тебя ведет. Просто хотелось это почувствовать. Кайман стал его способом сказать — не кому-то, а себе: «Я здесь. Я еду к океану, и мне чертовски нравится эта дорога».       А тут все было иначе: две неприметные, заурядные машины для того, чтобы вписываться в пыльный поток региональной трассы, и одна — как музейный экспонат.       Еще удивили перелеты. Ryanair? Даниэль нахмурился. Миллионерша в кресле лоукостера, где спинки не откидываются, а за лишний сантиметр багажа дерут три шкуры? Это была уже не просто скромность, а осознанная ставка на анонимность — желание раствориться в безликом потоке бюджетных туристов и стать невидимой для баз данных бизнес-залов.       И тут же — февральский уикенд. Она не поехала во Внуково-3 — главный московский хаб для тех, кто привык летать частными бортами и парковать «Майбахи» прямо у терминала. Она вызвала джет сюда, на местный провинциальный аэродром. Cessna Citation приземлилась, забрала ее с этим Холмогоровым и через четыре часа была в Альпах. Никаких столичных пробок, никаких лишних глаз в бизнес-залах. Она использовала местный аэропорт как личный чёрный ход. И, похоже, это дорогостоящее удобство было обратной стороной той же логики: минимизировать точки соприкосновения с миром. Пять раз раствориться в толпе, чтобы один раз позволить себе быть собой там, где чеки не подлежат огласке.       Судя по дате, это, скорее всего, была поездка на знаменитые скачки на льду — White Turf в Санкт-Морице. Сам Даниэль там никогда не был, но не раз видел фотографии в лентах знакомых Марты: меховые манто, запотевшие бокалы шампанского на фоне ослепительного снега и сюрреалистичные лошади, летящие по замерзшему озеру.       «The air at White Turf is thick with pretension and particles. It’s all ‘von’ this and ‘de’ that — a desperate brand-management for a legacy that ran out of substance decades ago», — изогнув бровь, как-то прокомментировала Марта.       Она не любила этот старосветский пафос с его титулами, сложными социальными фильтрами и обязательным дресс-кодом даже на льду. Гораздо больше ей нравились Аспен или канадский Уистлер — места, где приватность ценится выше, чем публичная демонстрация родословной, а закрытые клубы и спрятанные в лесу шале дают ощущение настоящей свободы.       Но Елизавета Калиновская выбрала Швейцарию. И Даниэль теперь понял, почему. В Санкт-Морице, среди десятков таких же частных джетов и анонимных миллионеров в темных очках, ей было проще всего стать невидимой. Загадочная провинциальная русская миллионерша со своим спутником. Как это мило. И снова почти незаметно.       Дальше взгляд зацепился за «Pension du Lys d’Azur, Antibes (FRA). Частный закрытый пансион… Оплата: ~ 57 000 €/год… Связь: WhatsApp / голосовые, E2E, 3–4 раза в неделю. Зашифрованы. Видеосвязь ограниченно.       Дети — да, он это знал. Но теперь перед ним стоял факт, оформленный бухгалтерией: счета, суммы, расписание телефонных звонков. Ни трогательности, ни материнского тепла — один сплошной порядок. Не женщина с детьми — механическое устройство, в котором даже чувства встроены в график.       «Ежегодное пребывание с детьми — 2–3 недели летом». Курорты не установлены.       Даниэль невесело улыбнулся. Один месяц в году с детьми где-то между Ниццей и Генуей, а потом вновь они там, она — здесь. Скорее всего в этом нет никакой драмы, все привыкли, все довольны. Но все же…       Он дочитал отчет до конца и ощутил исходящее от него напряжение: как будто и есть данные, многое стало видимым, но и появилось чувство, что она выстроила вокруг себя стеклянную стену, прозрачную и непробиваемую.       «Объект закрытый, финансово устойчивый».       Объект.       Именно — объект.       Он коротко набрал Северу: «Принято. Продолжайте сбор данных».

***

      К часу дня приехал Гоша.       Как всегда — энергичный, уверенный, с легкой усмешкой, будто все на свете делается легко и просто и даже не стоит особого внимания.       — Ну что, стратег? Как твоя экспедиция?       — В процессе, — ответил Даниэль.       Они спустились в ресторан при отеле — светлый зал с бежевыми стенами, дизайнерскими светильниками и ненавязчивым chillhop. За высокими окнами падал мелкий снег, растворяясь на подоконниках.       Гоша привычно занял место у окна.       — Отличный вид. Ну, посмотрим, чем кормят в этом премиальном чудище.       Официант подал меню.       Даниэль мельком глянул: заказал крем-суп из сельдерея, треску с артишоками и минеральную воду без газа.       Гоше предложил выбирать что хочет — разумеется, угощение за счет принимающей стороны. Нестеснительный Гоша, весело потирая руки, решил взять гребешков, запеченных с шафраном, и тартар из тунца с черной икрой и авокадо.       Просмотрев алкогольную карту, вздохнул:       — Эх… надо было ехать на электричке, а не на моей Нюсе. — Он перевернул страницу, увидел «безалкогольное вино», фыркнул: — Позорные суррогаты цивилизации. Ладно, берем свежевыжатый сок.       — Ну, — сказал он, когда подали блюда. — Рассказывай. Кто она, эта Калиновская?       — Никто. Машина собственности, — ответил Даниэль спокойно. — Запись в реестре, которая нарушила мои планы.       — Ну это я помню. Но ты уже что-то узнал про нее?       — Я сегодня получил отчет. Все идеально: счета, имущество, налоги. Три компании, недвижимость в Европе, дети учатся во Франции. Даже уборщица под NDA.       — Под чем? — переспросил Гоша.       — Под подпиской о неразглашении, — Даниэль усмехнулся. — Уровень секретности как в NASA.       — А, понял. Значит, серьезная дама, — сказал Гоша, откинувшись на спинку кресла. — Ты любишь таких.       — Я никого не люблю, — сухо ответил Даниэль.       — Вообще? — как будто с некоторым испугом спросил Гоша.       Даниэль дернул плечом и не стал отвечать.       Попробовал суп — неплохой, вкус мягкий, с легкой ореховой нотой. А вот треска — пересолена и суховата. Гоша, с видом эксперта, жевал и разглядывал гребешки, потом вздохнул:       — Знаешь, Даня, в том ресторане… как его? «Любовь и голод»?.. гребешки лучше. И подача — с фантазией.       — Да? — неопределенно отозвался Даниэль       — Именно. Там чувствовалась текстура. А здесь… Что-то жуешь под соусом, но что? — он задумчиво повертел вилку. — Ну как-то так.       — Не капризничай, Гоша. Ешь, что дают, — произнес Даниэль фразу Гошиной бабушки, в точности повторив ее интонацию.       Гоша засмеялся, но потом тихо добавил:       — Давно уже нет Буси.— Так он называл бабушку.       Даниэль кивнул, не поднимая взгляда.       «Многих нет», — подумал он. И вдруг ясно понял, что «Эдем» он хочет вернуть не только ради себя.

      Когда они вышли из ресторана, снег почти растаял, и снова шел дождь — мелкий, равномерный. Асфальт блестел, будто натертый мастикой.       Гоша задержался у крыльца, застегивая куртку.       — Ты, главное, не зацикливайся, — сказал он. — Иногда вещи решаются проще, чем кажется.       — Спасибо, — ответил Даниэль. — Счастливого пути.       Они пожали друг другу руки, и Гоша сел в свою Нюсю — Nissan Almera — махнув на прощание. Машина выехала за поворот и растворилась в потоке.       Даниэль поднялся к себе.       В номере пахло лавандовым ароматизатором после уборки. За окном город вытягивал электрические нити света — один за другим вспыхивали окна, рекламные вывески, огни фар.       Любопытство кольнуло его неожиданно, как тонкая игла:       «На чем она это выстроила к тридцати шести? Откуда старт? Наследство? Родители? Муж? Но квартира в Финляндии — на ее деньги… Значит, нет. Тогда что?»       Он стоял, наблюдая, как город внизу наполняется вечерним светом.       «И какое мне до этого дело? Мне важно только одно — земля. Документы. Сделка. Моя усадьба».       Экран телефона мигнул.       Новое сообщение от Севера.       Даниэль не спеша провел пальцем по экрану, даже не ожидая ничего существенного — наверное, очередная таблица, очередные цифры.       Но первые строки заставили его напрячься.       «Быт, активы, бизнес — дополнение.       Три точки общественного питания.       Оформлены на доверенное лицо — Любовь Полякова, 41 год. Управляет всеми».       Даниэль чуть подался вперед, чувствуя, как внутри поднимается волна тревоги. И уже через секунду прочел слова, от которых в груди вспыхнул жар, резкий, как удар горячего воздуха.       «1. Ресторан «Любовь и голод»…»       Дальше уже все сливалось, но Даниэль заставил себя прочитать сообщение от начала до конца:       «Быт, активы, бизнес — дополнение. Три точки общественного питания. Оформлены на доверенное лицо — Любовь Полякову, 41 год. Управляет всеми.       1. Ресторан «Любовь и голод» — центр, премиум, авторская гастрономическая карта.       2. Кафе «Велюров» — камерное место, любимое театралами и университетскими преподавателями. Атмосфера 50-х.       3. Рюмочная «Под мухой» — интерьер в стиле модерн; название, возможно, тематически связано с репродукциями Альфонса Мухи, размещенными на стенах рюмочной. Бармены в жилетках цвета абсента, на стойке лозунг: Bienvenue à l’ivresse éclairée»       «Любовь и голод». Тот самый ресторан, где он сидел напротив Юрия Анатольевича, не подозревая, что ест из ее рук — в прямом и переносном смысле. Где он впервые услышал ее фамилию.        Все вокруг на секунду потускнело, будто лампа мигнула. Пол под ногами чуть ушел вниз, и привычная гравитация дала сбой.       Он схватил телефон. Пальцы дрожали, но мысли собирались в привычную форму: проверить, уточнить, зафиксировать.       Юрий Анатольевич ответил после второго гудка. Даниэль старался совладать с голосом и спросил, слегка растягивая слова, чтобы не выдавать тревогу:       — Юрий Анатольевич, скажите, вы знаете, кому принадлежит ресторан, в котором мы с вами встречались?       Юрий Анатольевич ответил тоже неторопливо, раздумывая:       — Где-то попадалась информация… Примакова? Полякова? Я как-то не вникал, бываю там нечасто, но ресторан очень хорош. А что? Судя по голосу, вы чем-то недовольны?       — Я не то чтобы недоволен. Я… удивлен.       — Чем же?       — Совпадением.       Юрий Анатольевич вопросительно молчал. И Даниэль продолжил:       — Я получил от Севера сообщение…       — С этого момента переходим в Telegram, — спокойно перебил Юрий Анатольевич.       Даниэль открыл чат.       Написал: «Вы не знали, что ресторан принадлежит Калиновской?»       Ответ пришел почти мгновенно: «Не знал. И знать не должен был. Запрос касался земельного участка, не других активов владельца».       Даниэль пытался набрать свой следующий вопрос, но пальцы все не слушались, и он вдруг понял, что дышит слишком быстро.       Но все же удалось написать без опечаток: «А прослушки там не было?». Автозамена исправила на «просушки». Пришлось корректировать.       На этот раз Юрий Анатольевич не ответил сразу. Прошло минут пять. Потом — коротко:       «Не думаю. Я всегда проверяю. Ближних — точно нет. Камеры, да, но они без звука. Впрочем, после вашего открытия — я бы проверил еще раз. Проверить?»       Даниэль: «Если можно»       Ответ пришел позднее, уже в девятом часу:       «Проверил. Никаких прослушек не было. Ни там, ни поблизости. Я поднял отчет службы безопасности. Они ведут регулярный техосмотр. Камеры стандартные, без звука, запись хранится трое суток. Все по протоколу».       «То есть чисто?» — не мог успокоиться Даниэль.       «Абсолютно, — подтвердил Юрий Анатольевич. — Хотите, вышлю справку?».       «Нет, спасибо. Достаточно» — написал Даниэль.       Он отложил телефон.       Похоже, он впервые сталкивается с совпадением, которое выглядит слишком ироничной игрой случая.       Повинуясь странному порыву, Даниэль вбил в поиск: «Любовь и голод. Калиновская». В первой же ссылке всплыло название ресторана, но это был не бизнес-справочник, а литературный сайт.       Никаких упоминаний Калиновской, зато открылась страница со стихами. Фридрих Шиллер. Знакомое имя, немецкий классик. Пробежал глазами по строчкам и добрался до последней строфы. И чтобы землю уберечь И нас в несчастья не вовлечь, Природа неотступно Сама крепит взаимосвязь, На мудрецов не положась. И чтобы мир был молод, Царят любовь и голод!