Эдем

      Он проснулся с тем же ощущением, что и лег спать: будто оставил рядом включенную лампу — не яркую, но назойливую, бьющую в глаза даже сквозь закрытые веки. Никакого сна он не помнил — только эту тихую, стойкую подсветку в голове, как будто там кто-то работал всю ночь: сортировал мысли, перекладывал факты, вынимал из памяти то, что Даниэль сам бы предпочел не трогать.       За дверью прошуршала уборочная тележка. Слишком отчетливо как для люкса — видно, оставили щель, и коридор просачивался из-под двери как сквозняк.       Через несколько секунд по ковровой дорожке прокатился чемодан на колесиках — кто-то заезжал с самого утра.              Даниэль усмехнулся, а потом нахмурился: в «дорого-богато» он все-таки рассчитывал на нормальную звукоизоляцию. Днем это не досаждало, вечерами тоже было тихо, а вот по утрам из коридора доносилось все, что составляет жизнь отеля — тележки, чемоданы, голоса.       Пожалуй, пора искать что-то другое — furnished apartment, condo… Нет, здесь это наверняка называется иначе: апарт-отель, съемная квартира с мебелью. Надо глянуть у местных риэлторов.       Он уже собрался заказать завтрак в номер по карточке room service «до 11:00», но передумал — спустился в кафе напротив отеля. Не зря же он каждый день цеплялся взглядом за вывеску «Le Matin» — стоило наконец заглянуть. Там обычно завтракала публика небедная — хотя и народ попроще тоже встречался.       «Надеюсь, вскоре я не получу сообщение, что это «Утро» — еще один актив Калиновской», — с тем едким юмором подумал Даниэль, которым научился за последние дни справляться с отчаянием и раздражением.       «Danny, you’re a royal flush in looks, but your humor is a pair of deuces» — сказала однажды Марта.       Возможно. Он и правда никогда не искал поводов просто похохотать. Юмор у него был другой — не американский. И всегда при себе оставалась та доза иронии и сарказма, без которой не стоит выходить из дому и тем более появляться в обществе.       «Le Matin» был совсем не похож на «Love & Hunger». Уютный — но именно по-утреннему: светлый, бодрый, без расслабляющей ленцы. Пахло круассанами и хорошим кофе. На стене висела большая черно-белая фотография Парижа 1920-х с подписью «L’art de vivre».       Даниэль занял столик у окна. Сквозь стекло, отполированное до невидимости, мягко ложился утренний свет.       Меню было традиционным — без затей и вычурности. Он заказал белковый омлет с лососем, двойной эспрессо без сахара и, после секундного колебания, чизкейк. Даниэль почти не ел ни десертов, ни сладкой выпечки. Но сегодня — почему бы и нет.       Смотрел в окно и краем глаза — на посетителей. Кто-то забегал за кофе на вынос; кто-то устраивался надолго — с ноутбуком, распечатками, буклетами.       Даниэль перевел взгляд на улицу за окном. Там, у входа в отель, остановился Mercedes-Maybach. Водитель вышел первым, огляделся по сторонам и лишь затем открыл дверь — на брусчатку перед крыльцом неторопливо ступил респектабельный мужчина в черном костюме.       На площадке перед кафе три воробья дрались за кусочек круассана, упавшего с чьего-то столика. Подскочила ворона и стащила добычу — воробьи разлетелись.       «Все по классике», — подумал он.       Появился официант с подносом. Что ж, белки — идеально, авокадо — спелое, лосось — тонкие, почти прозрачные ломтики. Чизкейк — высокий, с зеркальной глазурью, малина — яркая, как отполированный рубин.       Даниэль отрезал тонкую пластинку с малиновой полосой сверху. Сливочно, слегка кислит. Лишнее. Совершенно не его еда. Но сейчас именно то, что нужно. Особенно с кофе — горьким, плотным, крепким. Подходящее начало дня. Даже если его распорядок пока неясен.       Он сделал последний глоток, посмотрел на часы. 08:25.       Впереди был день, который непонятно чем занять. В нем все рвалось к цели, а между тем следовало хладнокровно выжидать. Хотелось взять машину напрокат и поехать к усадьбе. Но нет. Неизвестно, как все сложится, а обнаруживать себя раньше времени — плохая стратегия.       Вновь оказавшись на улице, Даниэль неторопливо пошел куда глаза глядят. Его охватила внезапная беззаботность — как отмененный урок, перенесенный рейс, когда спешки нет, потому что возникла не зависящая от тебя пауза.       Город уже не казался ему ни чужим, ни равнодушным — скорее, добрым знакомым, изменившимся за годы разлуки. Его манеры и привычки подзабылись, но воспоминания о совместно проведенном времени — почему-то самые теплые.       Даниэль прогулялся по аллеям небольшого парка возле старинной каменной церкви. Прочитал на застекленных стендах его историю: когда-то здесь были торговые ряды, потом — место отдыха для советских трудящихся, потом — вновь парк перед действующим храмом.       Рядом был стенд поменьше. Среди ярких листовок о детских кружках и предстоящей книжной ярмарке Даниэль выделил одну: на фоне, напоминающем пергамент, чернели стилизованные под готический шрифт буквы:

«Концерт старинной музыки

Ансамбль Bagatelle

Класс клавесина

Начало в 11:00

Зал музыкального колледжа имени М.П. Мусоргского

Вход свободный»

      Даниэль прошел бы мимо, но его поразил факт бесплатного концерта в одиннадцать часов.       — В одиннадцать утра? — даже произнес он вслух и довольно громко.       Мимо шагал парень в спортивной куртке. Он остановился, глянул на телефон и сказал:       — Не, еще десять пятнадцать. — И побрел дальше.       Любопытно, кто ходит на концерты в такое время, даже бесплатно? Кто вообще способен слушать барокко в такую рань? Самозабвенные поклонники старинной музыки? Скучающие пенсионеры? Студенты, которых обязали преподаватели?       Это казалось странным настолько, что стало притягательным.       Музыку Ренессанса и барокко Даниэль не то чтобы не любил — но знал ее лишь поверхностно, как чужую страну, которую посещал проездом. Да, ему случалось бывать на таких концертах, но без особой внутренней связи. С фортепиано, сольфеджио и музлитературой он познакомился только потому, что мамина подруга была учительницей музыкальной школы, и они обе решили, что мальчику с такими данными это просто необходимо. Природа выдала Даниэлю абсолютный слух — зато лишила усидчивости и всякого интереса к инструменту. Зачем знать ноты, перебирать клавиши, если можно чувствовать музыку всем телом? Танец — да, тысячу раз да: акробатический рок-н-ролл с его головокружительными трюками был куда интереснее и понятнее любой партитуры. А старинные аллеманды, сарабанды, куранты оставались для него лишь далеким историческим экскурсом.       Где находится этот колледж — вероятно, поблизости?       По дороге к парку он обратил внимание на здание с тяжелым фасадом, украшенным атлантами и кариатидами: этот парад тщеславия, построенный в конце позапрошлого века, принадлежал какому-то банку. Чуть поодаль виднелся еще один дом в купеческом стиле — с лепниной и балконами. Но колледж, судя по контуру на афише, должен был выглядеть совсем иначе: стройные белые колонны, античный портик, аристократическая строгость.       Мимо почти пробежала девушка со скрипичным футляром за спиной. Шагала быстро, уверенно, будто спешила на работу.       Может, в музыкальный колледж и направляется?       Даниэль неторопливо двинулся следом, позволяя маршруту сложиться самому собой. Девушка притормозила на пару секунд, что-то пряча в карман — и он приостановился. Потом она свернула в узкую аллею, он — за ней. И через несколько шагов, за поворотом, увидел двухэтажный дореволюционный особняк с колоннами и прямыми линиями портика — точь-в-точь как на афише.       «Не о нем ли спрашивала та японка с манэки-нэко?» — подумал он.       Белый кот с поднятой лапой теперь жил на прикроватной тумбочке — грошовая вещица рядом с часами, строгим голубоватым флаконом под золотой крышкой и белой коробочкой беспроводных наушников.       Даниэль перешел через дорогу и направился к ступеням музыкального колледжа.       В холле пахло воском, лакированным деревом и чуть-чуть — старой бумагой нотных архивов. Коридор был светлым и чистым, ничем не примечательным — разве что фотографиями выпускников: серьезные юноши со скрипками, строгие девушки с домрами; один виолончелист держал инструмент так, словно это не виолончель, а легкий зонт, взятый на прогулку.       На подоконниках стояли горшки с фикусами и драценами, а на пробковой доске для объявлений можно было прочесть: «Прослушивание струнной группы в 14.00, каб. 312 — не опаздывать!», «Потерян мундштук для тромбона где-то между 201-й и оркестровым классом, верните за шоколадку».       В маленьком концертном зале уже собирались слушатели. Человек двадцать. В основном — женщины лет под шестьдесят, но были и двое парней, смешно напоминавших молодых Бетховена и Брамса, если бы те носили худи.       Даниэль выбрал третий ряд — справа.       На сцене стоял клавесин — благородный, с тонкой росписью крышки, с золотым кантом. Он выглядел так, будто сам по себе мог рассказать историю — неторопливым, задумчивым голосом старого европейца, повидавшего века и не утратившего чувства собственного достоинства.       Вышла студентка — совсем юная, в белой водолазке и черном костюме, сосредоточенная, будто сейчас будет защищать магистерскую. Она села за клавесин, вздохнула и коснулась пальцами клавиш.       Зазвучала «Allemande» Фробергера.       Музыка была суховатой, почти математической, словно чувства пытались уложиться в геометрию. Ни драматизма, ни размаха — чистая конструкция, но притягательная, собирающая мысли в порядок.       Даниэль слушал, и ему казалось, что линии этой музыки сходятся в точку — где-то внутри, в том самом «месте понимания», где исчезают пробные штрихи и остается четкая форма.       Пьеса закончилась, и по залу прокатились вежливые, но искренние аплодисменты. Девушка чуть смущенно поклонилась и ушла за кулисы.       Потом быстро и слаженно на сцену вышел ансамбль. Пять человек: две скрипки, виола да гамба, теорба, флейта-траверсо. Никакого пафоса — академическая скромность людей, знающих свое дело.       Из дальнего угла зала послышался отчетливый, хорошо поставленный голос — видимо, одного из преподавателей:       — Дамы и господа, сегодня для вас — Иоганн Себастьян Бах. Сюита номер два для флейты и бассо континуо, в переложении для нашего ансамбля старинной музыки «Багатель». Часть инструментов — колледжа, часть — гостевые: при классе клавесина у нас давно сложилась традиция таких концертов.       И тут же запела флейта-траверсо. Ее тембр, более прозрачный, чем у современной флейты, но острый в атаке, казался сейчас особенно уместным. Звук ритмично приплясывал вокруг непрерывного движения басовой линии — ее вела виола да гамба. Теорба же, отвечая флейте, плела свой узор из аккордов, то почти замолкая, то осторожно вступая в общий разговор. Каждая партия имела вес, смысл, свое право на голос. Теперь музыку определяла уже не геометрия, как у Фробергера. Она жила своей внутренней жизнью: казалось, она точно знает, куда идет, и туда же приведет слушателя.       Даниэль даже удивился, как музыка, написанная несколько столетий назад, захватывает его внимание. Если речь шла о классике, то он предпочитал XIX век— размах, многогранность, чувственность, силу. А здесь все чувства обитали на глубинах, выдавая себя лишь движением волн.       После теплых и даже восхищенных аплодисментов один из музыкантов шагнул вперед и обратился к публике.       — Еще мы хотим исполнить для вас кое-что из наследия Георга Филиппа Телемана, — сказал он тихо, но его голос хорошо разносился по залу с прекрасной акустикой. — Сюита для ансамбля. Надеемся, она придется вам по душе.       Даниэль удовлетворенно вздохнул: ну да, пусть теперь будет Телеман. У Телемана всегда четкий, но плавный ритм, и та хореография нот, которую он понимал лучше, чем строгую геометрию раннего барокко. В пятнадцать лет он однажды слушал Телемана вместе с мамой. Ему тогда казалось, что будет скучно, из классиков того времени он предпочел бы Вивальди. Но, как ни странно, ему тогда очень понравился концерт.       Флейта начала вступление мягче, мелодичнее. В ее голосе была грусть — и намек на игривость, словно кто-то улыбается, говоря о серьезном. Две скрипки вели диалог, флейта иногда вставляла свои реплики, и это было похоже на двух друзей, которым и самим хочется высказаться, и друг друга послушать. Две разные манеры, два темперамента, которые то спорили, то соглашались, и каждый раз — уважительно. Виолончель и теорба вплетались в разговор как мудрый собеседник: не перебивая, не навязывая, но создавая настроение. Их басовые линии были не опорой — скорее, воздухом, в котором держались фразировки.       Даниэль слушал и думал: эта музыка — про то, как люди могут понимать друг друга даже тогда, когда живут по-разному. В его собственной жизни этого почти не было, и он давно привык не рассчитывать на чье-либо понимание.       Последняя пьеса оказалась неожиданно живой, почти танцевальной — что-то между гавотом и ранним менуэтом. В конце флейта выдала короткую, озорную трель — и все разом оборвалось на светлой, чуть насмешливой квинте.       Тишина длилась ровно секунду — потом зал взорвался аплодисментами, неожиданно громкими для двух десятков человек. Музыканты поклонились так же, как играли, — без позы, искренне и с достоинством.       Даниэль вышел одним из последних. Ему было жаль, что концерт бесплатный — он бы охотно заплатил как за билет в филармонический центр: ребята играли очень хорошо. Но предлагать здесь деньги казалось неуместным, почти неуважительным. Поэтому он просто поблагодарил исполнителей взглядом. Девушка за клавесином этот взгляд поймала — покраснела и нерешительно улыбнулась.       Спускаясь по широким деревянным ступеням, Даниэль услышал за спиной обрывки разговоров:       — Ну да, классика не стареет… в отличие от нас.       — Ты говорила, молодежь не ходит. Очень даже ходит.       — Смотри, какой…       — Ага… — и уже шепотом: — Это не Жаннин ли?       — Да ну, нет… разве что новый…       Еще два часа назад он бы уже внутренне вспылил, но сейчас был так спокоен впервые за долгое время, что и на чью-то гипотезу о связи с какой-то Жанной лишь посмеялся про себя: пусть думают что хотят. Даже забавно.       Из-за облаков выглянуло солнце, почти ослепив после пасмурного утра. На часах — без пяти двенадцать. Куда бы еще пойти? А вот прямо — по широкой, смутно знакомой улице.       Пересекая парковку, он уступил дорогу двум мужчинам, которые тащили к машине тяжелую сумку — судя по звону, набитую какими-то железяками.       — Пустил его жить у меня на даче… Ну а что делать? — говорил один, не останавливаясь. — Пока он в рейсе был, его квартиру аферюги продали по липовой доверке…       Слева впереди высилось здание сталинского ампира — памятный с детства торговый центр «Галактика», где, по рассказам, раньше находился кинотеатр «Родина». Когда-то в «Галактике» был зал игровых автоматов, и двенадцатилетний Даниэль однажды просадил там все карманные деньги на «Mortal Kombat». Теперь вывеску «Галактика» сняли, фасад отреставрировали, и на его месте, судя по ярким табличкам, располагался ТРЦ с мультиплексом, боулингом, брендовыми бутиками и, на срезанном углу, — булочной «Хлеб да соль».       После камерного зала улица казалась особенно шумной — витрины, поток прохожих, голоса, случайные взгляды. Люди выходили из магазинов с пакетами, кто-то жевал на ходу, кто-то медленно фланировал в наушниках.       Даниэль прошел мимо парикмахерской, витрина которой напоминала мини-галерею: старинные ножницы на деревянной подставке, черно-белые фотографии, стильный логотип.       Дальше тянулся кирпичный забор, с которого двое рабочих обдирали старые театральные афиши и собирались клеить новые. На одной скомканной афише Даниэль разглядел название театра «Ротонда» и красно-серые буквы «Добрый чело…» Брехт, что ли? Он не читал пьес и не видел ни одного спектакля по Брехту — почему-то не пришлось и интереса не возникло. Да и в целом — мировая литература ему больше была знакома через театр и кино. Или в виде случайно, но крепко застрявших в памяти цитат из книг, которые он открывал, пробегал по диагонали и закрывал.       На место «Доброго человека из Сезуана» приклеили «Оглянись во гневе». Следом «Стеклянный зверинец». Первое название было всего лишь знакомо, а вторую пьесу хорошо знал и по фильму, и по спектаклям. Интересно, как ее тут поставили.       Один из рабочих, помоложе, почти ровесник, оглянулся на Даниэля раз, другой, потом широко улыбнулся:       — Вы что-то хотите спросить?       — Нет, я просто смотрю, — ответил Даниэль.       — Хотите контрамарку? — вдруг стрельнул глазами тот. Подошел поближе, все с той же улыбкой — теплой и многозначительной.       «О да, только этого мне и не хватало» — подумал Даниэль, без злости, с ленивым юмором, как и про «Жанну».       — Спасибо, нет.       — Приходите в наш театр, — настаивал тот. Похоже, он был не рабочим — скорее администратором: слишком уж запросто предлагал контрамарки, да и держался уверенно.       — Как-нибудь загляну, — приветливо ответил Даниэль; при подобных намеках он всегда отстранялся, хмурился и спешил уйти: не его сфера. Но сейчас выражать презрительное недоумение счел глупым.       Постоял еще с полминуты и побрел дальше, провожаемый взглядами.       Ему все больше нравилось гулять по городу и читать попадающиеся по дороге афиши и объявления. Бигборды везде одинаковы, реклама отличается лишь интенсивностью и подачей, но анонсы о разнообразных ивентах — это уже про характер города, это интересно.       Вдоль проспекта друг за другом выстроились супермаркеты, аптеки, отделения банков, салоны красоты, магазины электроники — все обычное, почти однотипное. И вдруг привлек внимание книжный — со стилизованной под старину вывеской «Словѣсное Искусство. Книжная лавка Ѳедосѣева».       Даниэль открыл тяжелую резную дверь. Она была массивной, сделанной на века, и подалась с низким гулом. От квадратной площадки расходились ровные ряды стеллажей из темного, почти черного дуба, а между ними стояли старинные приставные лесенки на колесиках. Литература продавалась здесь самая разная — от букинистических редкостей до современных изданий.       А вот и афиша нашлась: белый лист с крупной печатью, прикрепленный на внутренней стороне двери.       Даниэль с удовольствием прочитал.

Дорогие друзья!

Продолжаем цикл встреч «Слово за слово»

18 марта, воскресенье, 15:00

Джейн Остин: юмор, любовь и безупречный стиль

Лекция «Леди в Вольтерах: мысли, чувства, тонкая ирония героинь эпохи Регенства».

Ведет доцент ***ского педуниверситета А.В. Палеева

— обсуждение за чаепитием с дарджилингом и печеньем

по рецепту миссис Беннет

24 марта, суббота, 18:00

Эд Хендерсон (Великобритания): новые романы «Ошибка 451» и «Не смотри

на арлекинов».

Разговор о границах реальности и виртуальности, о масках и новой идентичности.

Ведет литературный критик Леонид Воронцов

— апельсиновый фреш и автограф-сессия с переводчиком

Вход свободный, но по регистрации. Запись по почте info@slovesnoe-art.ru или в личные сообщения магазина.

Спонсор — издательство LiberLibri

      Занятно: угощают чаем и соком, проводят лекции и беседы — и все бесплатно, за счет издательства.       Нет, туда Даниэль идти не собирался. Мама любила романы Остин, он же как открыл «Гордость и предубеждение» — так и закрыл страниц через пять. А о каком-то британском Хэндерсоне вообще понятия не имел.       Но объявление ему очень понравилось. В этом был уютный и приветливый городской жест — не тот, который продает, а тот, который приглашает. Что-то от старых европейских городов: смесь гостеприимства, исторической уверенности, амбиций и легкой самоиронии.       Даниэль поймал себя на мысли, что город как будто подсовывает ему аргументы: не все здесь про сделки, опасность и проблемы.       Он вспомнил свой вчерашний испуг — резкий, внезапный, не свойственный его закаленной спортом натуре — когда узнал, что ресторан, где обсуждалось столько важного, принадлежал Калиновской. Теперь от него осталась лишь легкая тень, ощущение не столько тревоги, сколько неловкости… и странного азарта. И внезапная почти уверенность, что с ней удастся договориться и выкупить Эдем. У нее ведь достаточно другой недвижимости; это ее бизнес, а бизнес предполагает движение активов. Так почему бы и не сторговаться?       Юрий Анатольевич в этом сомневался — но что в жизни можно знать заранее? Почти ничего. Даниэль убеждался в этом не раз.       Сейчас ему на удивление было все равно, что из себя представляет эта Калиновская, какие у нее вкусы, что она выстроила на месте того прекрасного палладианского дворца с фотографий и с картины, висевшей над столом в гостиной… Лучше бы, конечно, получить знакомые обломки фундамента, лестниц и колонн, еще больше разрушенные временем, чем остались в памяти — но раз так получилось, ничего, все поправимо. Можно найти толкового архитектора и все восстановить. Судя по тому, как в городе приводят в порядок старинные здания, стоит поискать прямо здесь.       Выйдя из книжного, Даниэль попал в поток холодного ветра. После теплого магазина воздух показался слишком резким, почти стеклянным.       «А вот что я сделаю, — подумал он. — Пойду в этот ее «Велюров». Посмотрю, что за место. Вряд ли я это сразу выясню, но интересно, кто вообще рулит концепцией, дизайном — Полякова или сама Калиновская? Если Калиновская вмешивается в детали — значит, есть в этом что-то личное. Если нет — обычный актив: покупает, ставит управляющего, получает доход. Судя по тому, что у нее все работает как налаженный механизм, а она не любит светиться, скорее второе. И это хорошо. The man with a price tag is easier to deal with than the man with a purpose. Ну да. С людьми, для которых главное — деньги, договориться проще всего».       Он достал телефон, открыл карты и набрал «Велюров». Точка высветилась сразу: две улицы вниз, поворот направо. Два квартала. Близко.       Солнце спряталось, налетел пронзительный ветер, швырнул в лицо мокрым снегом. Даниэль поднял воротник пальто и прибавил шагу.       Через семь минут он уже стоял перед дверью. Она была простой, но массивной — из тех, что ставили во всех послевоенных постройках. Даниэль не раз видел такие в детстве. Совершенно неаристократичная: тяжелая, с крупными филенками, рассчитанная на прочность, а не на впечатление.       Поверх этой утилитарной мощи была закреплена вывеска — золотистая вязь на темном фоне: «Велюров». Выглядело сдержанно и очень дорого. Слишком дорого для кафе, которое могло скрываться за такой дверью. В этом поначалу чувствовалась какая-то излишняя манерность, почти подделка. Абсурдный, но любопытный диссонанс — словно бриллиантовая брошь, приколотая к строгой униформе. И при этом странно красиво.       Даниэль вошел внутрь — и оказался в прихожей с высоким зеркалом в старинной раме, бронзовой люстрой, картинами на стенах.       Кафе было выдержано в эстетике пятидесятых — но не американской, с культурой эпохи рок-н-ролла и «золотого века» дайнеров, с громоздкими джукбоксами и атмосферой модных тусовок, а в стиле Старого Света, вернувшегося к утонченному комфорту послевоенного восстановления.       Здесь не было хрома и неона. Вместо этого — рассеянный свет, тканевая обивка, тихая музыка — не джаз, как можно было ожидать, а что-то французское, легкое: кажется, Мишель Легран.       Даниэль, благодаря Марте научившийся видеть стиль там, где другие замечают лишь декор, и считывать все сбои — не находил ни одного. И его первоначальный скепсис пошатнулся. Здесь была не стилизация, а элегантная реплика эпохи, лишенная всякого китча.       Мягкий свет бра и верхних люстр, две горки темного дерева с антикварным фарфором, круглые и квадратные столики, льняные скатерти, обвязанные кружевом ручной работы, — все выглядело безукоризненно. Он присмотрелся к стульям. Никаких дешевых имитаций: это были, кажется, модели, близкие к послевоенным итальянским образцам — с удобной спинкой из гнутого дерева и обивкой из плотного текстиля.       Официантки — три девушки, каждая как с обложки французского журнала 1956 года: платья с пышными юбками ниже колена, тонкие талии, аккуратные воротнички, красная помада и стрелки, будто нарисованные одним движением. Они были отменно вышколены: все успевали без малейшей суеты, обслуживали тактично и вовремя, держались с достоинством. Казалось, они здесь не работают, а живут — легко и естественно, в свое удовольствие.       В глубине зала виднелся дверной проем, где широкая лестница с гнутыми перилами вела вниз. Рядом на стене — медная табличка: «Кинозал «Велюров». Ниже — в рамке распечатка на принтере «Сегодня 16:00 «Презрение» / Le Mépris реж. Жан-Люк Годар, Франция–Италия, 1963. Вход свободный для гостей кафе (места по записи у официанта)».       Даниэль подмигнул мимолетному отражению в зеркале: символично.       Он спустился по лестнице на три ступеньки, чтобы заглянуть вниз. Полуподвал был уютный, как гостиная в старой квартире: ряды мягких кресел и маленьких диванчиков, экран из матовой ткани, старый проектор на штативе — явно экспонат, для настроения и легенды. На стене — постеры афиш в эстетике той эпохи: «На ярком солнце», «Фотоувеличение», «Умберто Д.», «Плата за страх», «Ночи Кабирии», «Сладкая жизнь», «8½», «Прошлым летом в Мариенбаде»… Вся Европа 50–60-х, черно-белая и цветная.       Снизу доносилась тихая фортепианная тема — «Camille» из саундтрека к «Презрению» Жоржа Делерю.       Даниэль сел за столик, к нему подошла официантка — и на секунду показалось, что он попал в кадр старого итальянского кино: до того девушка поражала сходством с Эльзой Мартинелли.       Он заказал черный кофе — правильной температуры подачи: испытание, которое часто проваливают даже специализированные кофейни, не говоря о массовых. Когда он взял с застеленного салфеткой подноса чашку, поймал себя на том, что улыбается: кофе был не из машины — его сварили вручную и тут же налили в заранее прогретую чашку. Он был густым, насыщенным, с легкой шоколадной нотой и долгим чистым послевкусием — а фарфор держал ровное тепло. На подносе, как и полагается, стоял узкий стакан воды — не ледяной и не теплой, а именно такой, какая должна быть. Отменный кофе — в идеальном исполнении старого ритуала.       Он взглянул на салфетку: тонкий лен, ручная вышивка логотипа — переплетенные буквы К и В.       Это было не просто «дорого», это было тщательно: без провалов, без единой дешевой имитации.       Кто автор идеи интерьера? Полякова? Или, возможно, сама Калиновская? С рестораном «Любовь и голод» у Даниэля прочно связались неприятные ассоциации. Не из-за качества — напротив. Ресторан выглядел безупречно. Но именно там, за идеально накрытым столом, он и узнал новость, которая выбила у него почву из-под ног. Но ощущение тонкой, глубокой, неслащавой, красоты запомнилось. Сейчас оно возникло вновь. Другой антураж, иная интонация — а логика та же. Та же рука. Та же точная сборка пространства, где ничто не оставлено случаю. Такие места не рождаются из одного замысла. Тут нужны знания и опыт. Нужен правильный расчет. И чей это расчет? Калиновской?       После первого отчета Севера прежние, вызывающие отчаянную ярость, представления о ней растворились в неслышном ходе отлаженного механизма. Ему отчего-то теперь приятно было думать о Калиновской не как о человеке, а о системе. С одной стороны, люди, заточенные только на финансы и бизнес, его обдавали холодом и даже пугали, а с другой — были более понятны.       Дети — туда, деньги — сюда, недвижимость и здесь, и там, все работает, все под контролем. Модель предсказуемая, вполне эффективная. В Америке он встречал похожих женщин. И с прагматичной businesswoman он чувствовал бы себя куда увереннее, чем с развязной и хамоватой нувориш… как сказать-то… нуворишкой?       Это слово так рассмешило Даниэля, что его охватила редкая для него беспечность, и вдруг, впервые за несколько дней, он почувствовал настоящий аппетит.       Он потянулся к меню — тонкому, на мягкой кремовой бумаге, с золотым тиснением, — и отметил про себя, что и шрифт, и верстка, и даже описание блюд выдержаны в эстетике пятидесятых. Появилось азартное любопытство: что, здесь и кухня соответствующая? И это любопытство, пожалуй, было еще сильнее, чем желание пообедать.       Даниэль выбрал Crab Louis — классику пятидесятых, той эпохи, когда хорошая кухня еще не стремилась к гастрономическим фейерверкам из эмульсий, микрозелени, ферментированных порошков. На белом фарфоре были поданы крупные куски камчатского краба, хрустящие листья салата, молодая спаржа, ломтики помидоров, четвертинки яйца, немного лимона, а в густом соусе ощущался тот тонкий, солоноватый привкус, по которому сразу чувствуешь: шеф не экономит на настоящем вустерском соусе.       Было вкусно, уютно, спокойно.       С Елизаветой Калиновской предстояло разбираться позже — и, он надеялся, к обоюдной выгоде. А сейчас можно было просто сидеть в этой совершенной декорации, не продумывая план действий, а ловить тональность и ритм, в которые нужно войти, чтобы все сложилось удачно.       Мысли выровнялись, потекли медленно, чуть отрешенно, уносясь так далеко, что Даниэль пропустил момент, когда сидевшая наискосок дама в темно-синем платье поднялась и направилась к его столику. Остановилась в шаге — вежливо, сдержанно. Потом, словно передумав сомневаться, села на свободный стул напротив.       — Добрый день, — произнесла она голосом, в котором угадывались и осторожность, и любопытство. — Я вам не помешаю? Если да — я пересяду за свой столик.       Даниэль едва заметно кивнул, обозначая: можно. И тоже поздоровался — приветливо, но без улыбки. Сейчас ему меньше всего хотелось разговаривать.       — Простите мое любопытство: я здесь бываю часто, знаю почти всех завсегдатаев. А вас я раньше не видела. Вы здесь впервые? — спросила она с той прямотой, которую обычно позволяют себе женщины, уверенные в своем шарме.       — Да, — ответил он.       — Я почему-то так и решила, — с готовностью кивнула она, рассматривая его чуть дольше, чем было уместно. — Просто в этом кафе редко бывают случайные люди. Верно, вам его кто-то посоветовал?       — Нет, — сказал Даниэль. — Видимо, я тот редкий посетитель, который попал сюда именно случайно.       Ее брови слегка приподнялись: интерес, похоже, только усилился.       — Обычно сюда приходят по чьей-то рекомендации, — сказала она, все более открыто его разглядывая, и в этом взгляде был не только женский интерес, но и исследовательский огонек.       — Это обязательное условие? — Даниэль слегка улыбнулся. — Без рекомендаций не обойтись?       — Ну-у…нет, — протянула она. — Просто… город у нас немаленький, но есть места, есть… сферы, где все знают друг друга через одно-два рукопожатия.       Теория «шести рукопожатий» когда-то занимала Даниэля. Но он считал не вширь — вглубь, по семейной линии Даниловых.       Ровно шесть — до Столыпина: дед не раз начинал об этом, но всякий раз сводил к недомолвкам — мол, Даниэль не все бы тогда понял.       Ровно шесть — до Кони: это имя в семье произносили осторожно и почтительно — как говорят о человеке, который однажды спас… или мог погубить.       Ровно шесть — до Витте: каким-то чудом в семейном архиве уцелели бумаги с подписью министра финансов — и рядом стояла подпись графа Данилова, служившего по тому же министерству. При этом дошли обрывки рассказов о каких-то их разногласиях.       А если расширить круг — там уже шли имена, не нуждавшиеся в пояснениях: Толстой, Чайковский, Репин.       И — если уж считать условно — трое последних императоров тоже помещались в эту внутреннюю картотеку памяти: последний Данилов, носивший графский титул, был им представлен.       А тут одно-два. Свой мир.       Имя Елизаветы Калиновской стало внезапно жечь ему язык.       Он понимал, что сейчас это имя лучше не называть. Но ему нужно было почувствовать, задает ли она тон пространству — даже на расстоянии, через арендаторов и управляющих. Знают ли ее здесь. Бывает ли. Или все это живет само, без нее.       А главный вопрос был прост: насколько она вообще привязана к своим объектам. И, конечно, чем меньше, тем лучше — тогда возрастают шансы выкупить у нее усадьбу без лишних заморочек.       Начал он издалека:       — Кафе очень интересное. Это сеть или оно одно такое в городе?       — Одно, конечно. — Дама улыбнулась. — В таком стиле сеть — это вряд ли… Слишком индивидуально и привязано к старой архитектуре. «Велюров» — мое любимое место, — продолжила она. — Оно будто и не кафе, а точка зрения на жизнь. Здесь все как в старом хорошем фильме: ненавязчиво, красиво и мудро. Вам нравится?       — Достойно, — откликнулся Даниэль.— Значит, здешний антураж — дань ностальгии владельца?       — Ностальгии? — Она коротко рассмеялась. — Поляковой едва за сорок, в те времена ее и на свете не было.       Даниэль взглянул на собеседницу прямо — и, похоже, она чуть вспыхнула: ей был приятен этот долгий взгляд.       — Как вы сказали? Поляковой?       — Ну да. — Она пожала плечами. — Хозяйка кафе — Любовь Полякова. Очень энергичная… я с ней немного знакома.       Он выдержал короткую паузу — ровно настолько, чтобы не выдать интерес.       — Я спрашивал у знакомых о хороших ресторанах и кафе, и мне сказали, что лучшие — у некой Калиновской… забыл имя. Правда ли это?       Дама взмахнула ресницами. Было видно, что разговор поворачивает не туда, куда ей хотелось.       — Калиновской? Хм… — Она покачала головой. — Нет, не слышала. Я уже пять лет живу в этом городе, но такой не знаю.       — Тогда простите за расспросы. — Он вежливо кивнул. — Спасибо.       Она чуть помедлила, словно решая, стоит ли продолжать разговор, который явно пошел не по ее сценарию. Затем улыбнулась — мягко, уверенно.       — Знаете… если вы пробудете в городе еще несколько дней, — сказала она чуть интригующе, — то можете провести один вечер в «Доме у реки». В пятницу будет закрытый концерт. Квартет играет старый свинг, немного блюза… — Она кивнула на интерьер «Велюрова». — Все в той же эстетике, только вживую. Там можно потанцевать. И публика — своя.       Даниэль смотрел на нее без энтузиазма, но и без отказа.       — Любопытно, — произнес он.       Она достала из клатча плотную белую карточку с золотым тиснением и протянула ему.       — Возьмите. Вход только по приглашениям. Буду рада, если заглянете.       Он принял карточку двумя пальцами — корректно, не более того:       — Спасибо. Посмотрю по обстоятельствам.       — В таком случае … до свидания, — сказала она с легкой, почти игривой интонацией, словно оставляя возможность для продолжения. Но выждала две секунды — не дольше. Поднялась из-за стола и направилась к выходу — плавно и не спеша, как уходят люди, уверенные в том, что произвели впечатление.       Даниэль проводил ее взглядом, потом посмотрел на карточку. На лицевой стороне — стилизованный силуэт саксофониста и надпись: «Вечер ретро-джаза. 16 марта, 20:00. Дом у реки».       На обороте красивым женским почерком значилось: «Наталья», и ниже — номер мобильного.       Он едва заметно усмехнулся. Предсказуемо.       Выбрасывать карточку или оставлять на столе он не стал — чужие данные не раскидывают где попало. Положил в карман.

***

      Он вернулся в номер уже затемно — приятно-утомленный, спокойный, собранный.       Переодевшись в домашний спортивный костюм, он налил горячей воды в белую фарфоровую чашку — прямо из чайника, стоявшего на чайной станции. Потом открыл коробку с Ronnefeldt. Подумав, выбрал ройбуш — и наблюдал, как тонкие красновато-золотые нити расползаются по воде, и над чашкой поднимается мягкий сладковатый аромат. На душе было ясно и тихо, как в саду теплым безветренным вечером.       Он сел за ноутбук, глянул прогноз погоды, несколько вкладок с объявлениями о сдаче жилья, пару сайтов местных риэлторов. Потом нашел фильм — что-то французское, черно-белое, с длинными сценами бесед, где люди говорят не то, что думают. Примерно как в жизни, только красивее и безопаснее. Фильм был без перевода. Французский Даниэль знал так себе, одно слово из десяти, но тут лишь усмехнулся: точно так же люди понимают друг друга и на родном языке — одно слово из десяти, и то в лучшем случае.       Потом нашел несколько скетчей из шоу Фрая и Лори.       Неторопливый вечер в одиночестве складывался вполне удачно.       Ближе к ночи пришло сообщение. Телефон коротко завибрировал на прикроватной тумбе — между часами и белым котом-брелоком, которого Даниэль так и не засунул обратно в чемодан. Странно: вещь смешная, почти детская, но — почему-то радовала глаз.       Он открыл отчет без всякой спешки. Почти лениво. День, проведенный в городе, действовал как мягкий анестетик: выровнял дыхание, приглушил привычную настороженность и вернул забытое чувство — удовольствие от простых вещей. От хорошей еды. От необычного, уютного концерта. От книжного, пахнущего бумагой, шоколадом и облепиховым чаем. От «Велюрова», который оказался не просто кафе, а прогулкой в другую эпоху.       На этом фоне и Калиновская перестала казаться чудовищем. Отчеты Севера собрали ее в цельную конструкцию: механическую, сухую, расчетливую — и куда более пригодную для ведения переговоров, чем тот безвкусно-гламурный фантом, что сложился у него в первый вечер.       Он уже почти поверил, что с ней можно иметь дело. Даже появилось какое-то смутное предвкушение, похожее на ожидание праздника или интересной поездки.       Ну… что там еще о ней?       Даниэль начал читать вложенный файл — и рывком сел на кровати, ощутив, как ступни сами уперлись в ковер, будто собираясь удержать равновесие.       «Север. Отчет № 2 от 14.03.2018       1. Источник №1       Женщина, 42 года. Родная сестра Аркадия П.       Характер контакта: неформальная беседа; добровольная; высокая эмоциональная вовлеченность.       Период: ориентировочно 2014–2015 гг.       Со слов источника, между Калиновской и Аркадием П. существовали отношения, в которых «личное и деловое пересекались».       Аркадий П. — 40 лет, разведен, владелец небольшой строительной фирмы. Рассчитывал на «долгосрочное сотрудничество и взаимное доверие». Разрыв, по словам источника, произошел по инициативе Калиновской и стал для Аркадия неожиданным.       Последствия описаны как «нервный срыв» и «продолжительная депрессия».       Цитата (передано дословно): «Уж что она умеет, так это обольщать мужчин. Да так, что те и не поймут, пока не окажутся на крючке. Всегда ухоженная, приятная в общении, вежливая — это с виду. А внутри страшный человек. Разводит мужиков как котят — по пять штук на ведро воды. Сначала приманивает. А потом — уничтожает. Моего брата публично оскорбила, обвинив в поставке некачественных стройматериалов. Испортила ему репутацию, развалила бизнес. После этого он неделю не вставал с кровати. Она наслаждается тем, что может человека сломать. У нее на это талант».       Источник утверждает, что обвинения Калиновской были «придуманы, чтобы унизить» Аркадия П. и «избавиться от него, когда он стал ей не нужен».       Сведения из открытых данных:       Фирма Аркадия П. участвовала в тендерах и сотрудничала с частными застройщиками, включая Калиновскую. В 2015 году зафиксированы споры по поводу поставок. Через ~3 месяца фирма ликвидирована по заявлению учредителя. Аркадий П. выехал в Эстонию и перерегистрировал бизнес.       Аналитический комментарий:       Источник субъективен и эмоционален; часть данных требует проверки. Тем не менее, ряд характеристик совпадает с оценками других собеседников: доминирующая манера поведения, стремление к контролю, возможное применение личных отношений для получения преимуществ в деловых взаимодействиях.       2. Источник №2       Мужчина, ~35–40 лет. УУП       Характер контакта: неофициальная беседа, вне рамок служебной деятельности.       Тон нейтральный, без личной заинтересованности.       Период: 2012–2013 гг. («лет пять–шесть назад»).       Источник сообщил, что Калиновская сдавала квартиру Дине Вяльцевой (19 лет).       Зафиксирован один конфликт, ставший поводом для заявления от соседа П. Трофимова.       Цитата источника: «Случай этот — старый отказняк. Трофимов со второго этажа приходит и строчит заяву про угрозу жизни со стороны Калиновской. Суть его сказки: он стоял в подъезде, трындел с девчонкой, Диной Вяльцевой, которая у Калиновской снимала — это на третьем, этажом выше. Типа, теплый ламповый разговор. И тут, говорит, выскакивает эта самая хозяйка, Калиновская, с пистолетом в руках и с криком: «Отойди от нее — пристрелю!» Клянется, что у нее в руках был ствол. И тут что-то как бахнет — то ли выстрел, то ли еще какой грохот, он в панике не разобрал. Говорил: трясло, шок, не помнит, как домой добежал. Мы поехали. Опросили соседку с той же площадки, что и Дина Вяльцева. Соседка показала, что крики слышала, слова «отойди от нее» слышала, но «пристрелю» — такого не помнит. А когда вышла, картина была такая: Калиновская вылетела в подъезд, но не с «Макаровым» там, или береттой, а с шуруповертом в руке. Видимо, что-то прикручивала или собиралась. Но размахивала именно им, и требовала отойти от Вяльцевой. И выстрела, само собой, не было. Трофимов продолжал твердить про пистолет, про выстрел, но подтверждения — ноль. Ствол не нашли, разрешения у нее не было. И вообще, сама картина «угрозы убийством» — ну не вяжется с подъездной бытовухой. В итоге: квалифицировать нечего. То ли у мужика глюки от жары или алкоголя, то ли Калиновская из шуруповерта стрелять умеет (смех). Показания самой Калиновской? Наверняка были. Да фиг их найдешь. Я ж сказал: делу пять лет. По такой мелкой хрени доки потом в архиве как в черной дыре — попробуй выкопай, если вообще остались. По-моему, там просто два долбодятла разного пола не поделили то ли девчонку, то ли лестничную клетку, черт их разберет. Отказной. Состава не нашли».       Аналитический комментарий:       Информация поверхностна и может быть искажена. Однако эпизод демонстрирует возможную склонность объекта к жестким реакциям в бытовых конфликтах.       Источник №3       Женщина ~ 50–55 лет, проживает на первом этаже того же подъезда       Со слов источника, Калиновская сдавала квартиру Дине Вяльцевой и навещала ее; характер отношений не уточнен. По слухам, Калиновская оплачивала девушке обучение в университете.       Вяльцева — сирота, дочь матери-одиночки, умершей за два года до описываемых событий. Квартира, в которой жила Вяльцева, сейчас предоставлена Кириллу Холмогорову для бесплатного проживания. Местонахождение Вяльцевой источнику неизвестно.       Общая оценка (предварительная)       Данные нуждаются в дополнительной проверке. Однако отдельные характеристики совпадают у разных источников, не знакомых друг с другом».       Даниэль перечитал последние строки, но внимание упорно возвращалось к одной грубоватой, почти деревенской, зато удивительно меткой фразе: «Да она мужиков разводит как котят — по пять штук на ведро воды. Тем и живет». Такими словечками бросались где-нибудь в очереди за квасом, но они-то и застряли, как заноза. И были странно весомы, словно за ними скрывалась важная информация.       Допустим, разводит. Но — как? То есть — на что именно? На деньги? На связи? На бизнес-вложения? На все, что плохо лежит и хорошо конвертируется в ее личный cash flow?       А на что ещё можно «разводить» взрослых, обеспеченных мужчин?       Ну не на секс же. Смешно. Секс в этом возрасте и с такими ресурсами доступен без всяких схем, в обе стороны. Даже если для нее он — инструмент, все равно речь о чем-то более дорогом и менее формализуемом.       И что в таком случае означает «тем и живет»?       Одно дело — потребительский подход к контактам и связям, и совсем другое — превратить это в доходную схему. Получается, она ставит личные отношения на конвейер: подбирает кандидата с деньгами или возможностями, создает иллюзию больших чувств, получает инвестиции в проекты или прямые транши «на жизнь», а когда ресурс исчерпан — разрыв, скандал и следующий клиент.       Но что-то уж слишком умозрительная схема. Слишком ровная. Такие авантюристки хорошо смотрелись в позапрошлом веке — в нынешней реальности они бы посыпались на третьем «котенке». Где-то всплыли бы документы. Переписка. Следы переводов. Свидетели. Хоть что-нибудь, что превращает «личное» в case.       И вообще — как можно выстроить на этом устойчивый стиль существования? Превратить в источник прибыли?       Он мысленно прикинул алгоритм. Попробовал на русском. Не вышло: слова обрастали добавочными значениями. Английский подходил лучше — оставлял только суть.       Итак.       Entrance — войти в доверие, играя на его ценностях, амбициях, уязвимости.       Hook — личные отношения как якорь: такой захват надежнее любых договоров.       Extraction — извлечение ресурсов. И оно устроено так, что человек вкладывается сам, с ощущением, что не отдает свое, а участвует в совместном.       Exit — резкий разрыв на эмоциях: «я так тебя ценила, а ты оказался этого недостойным». Желательно с конфликтом и шумом — и для удара по репутации, и как страховка от обратной связи и лишних вопросов.       А у очередного «бывшего» — минус бизнес, минус деньги, минус нервы, минус самолюбие, плюс депрессия.       И дальше — Repeat.       В Штатах такую фигурантку быстро определили бы как high-end serial grifter — с соответствующими последствиями. Здесь же подобные истории, судя по всему, заканчиваются кухонными разговорами и нервными срывами.       А сама она остается на коне.       До той поры, пока бывшие поклонники не скинутся на киллера?       Это уже был злорадный черный юмор, на который Марта презрительно сморщила бы нос, но все равно рассмеялась.       Даниэль вернул телефон на тумбочку и снова лег, прикрыв глаза.       С Мартой все было иначе. Она не притворялась благотворительницей и не маскировала сделку под «я немного о тебе позабочусь бескорыстно». Правила сложились без слов: он предоставляет ей свое общество — от домашних вечеров у телевизора до сопровождения на великосветских приемах, свое профессиональное мастерство для танцевальных шоу на ее закрытых вечеринках, и свое тело, так, как ей нравится (и тут удачно не оказалось ровно ничего, что не понравилось бы ему); взамен получает роскошь, безопасность и административно-юридический зонт — от грамотных адвокатов до молниеносного решения любых бюрократических вопросов. Жестко, местами тяжело, но абсолютно прозрачно и честно. Никто никого не «разводил». На то, что он в итоге получит ее многомиллионное состояние, он не рассчитывал — это было ее решением, продиктованным собственными мотивами.       И все-таки где-то в глубине шевельнулось странное чувство. Пожалуй, похожее на то техническое любопытство, которое появляется у инженера, обнаружившего механизм, собранный неизвестно как, неизвестно кем, без чертежей, но стабильно работающий годами.       Потому что в голове не укладывалось два варианта одновременно. Если исключить, что сестра Аркадия — просто обиженная тетка, раздувшая личный конфликт до греческой трагедии, то Калиновская либо — дешевая версия «черной вдовы» из сериала категории C; либо — если действительно промышляет подобным образом и при этом жива-здорова, не сидит и ни с кем не судится, — игрок очень высокого уровня, способный к сложнейшим комбинациям.       Американская прививка рациональности подсказывала: второй вариант ближе к истине. «Роковые женщины», которые «разоряют мужчин», — это для дамских романов, желтой прессы и бабушек на лавочке. А вот системный, холодный, повторяемый extraction через личные отношения — это уже бизнес-модель. Только построенная не на pitch deck’ах и valuation, а на психологии и локальном кодексе, где «мужик должен» и «не выносить сор, чтобы не позориться» работает эффективнее любого контракта.       Ему стало действительно интересно. Не из сочувствия к тем, кто попался на удочку, а как исследовательский кейс: как выглядит cap table, если вместо инвесторов — влюбленные дураки, и какой у всей схемы runway, если никто не судится и не пишет разоблачений?       Она, пожалуй, еще и потешается над всеми.       Какая-то антиоперетка «Веселая черная вдова». Но если все правда, то она не паучиха. Она — venture predator. Только венчур тут измеряется не деньгами, а людьми, которых не считают убытками.       Отчего-то в голове сложился гротеск: «She’s the Debt Widow of the season — a tragicomic production where the only survivor is her bank account».       И от этой мысли стало одновременно смешно и не по себе.       И все же — как именно это должно работать на практике?       Даниэль попытался мысленно собрать механизм по той схеме, которую только что вообразил.       Первый пункт сразу же вызвал вопрос: where’s the catch?       «Уж что она умеет, так это обольщать мужчин. Да так, что те и не поймут, пока не окажутся на крючке» — вспомнил он из отчета.       В чем состоит «обольщение»? Смешное слово. Осталось в позапрошлом веке. Кто сейчас так говорит? Ладно, допустим.       Он никогда никого специально не «обольщал» — возможно, потому что природные данные лишали его такой необходимости. Да и обстоятельства складывались иначе. У него либо были ровесницы в юности, с которыми все решалось само собой; либо Марта — прозрачная сделка, где никто никому не продавал иллюзий; либо те многочисленные короткие связи после ее смерти, в которых не было ничего, кроме физического удовольствия и «Bye, honey. See you later» — что означало: «Спасибо за прекрасно проведенное время. Эмоциональной нагрузки обоюдно не предусмотрено».       Даниэль осознавал, что у него нет личного опыта для понимания, как выглядит настоящая эмоциональная зависимость, как люди впадают в нее, как начинают считать другого человека «дающим смысл», «понимающим», «незаменимым». Но представить мог. Хотя бы приблизительно. Точно так же, как представлял себе Древнюю Грецию и «счастливую любовь» — по описаниям специалистов (им можно верить?) и легендам.       Может быть, в этом и есть главное звено схемы: создание тщательно срежиссированного «особого пространства», куда мужчину впускают как единственного, любимого, где ему всегда рады; где ценят его сильные стороны, понимают слабости без осуждения, дают ощущение силы, значимости, нужности.       Если подать все правильно, человек оказывается внутри конструкции, из которой не хочется выходить. Он платит уже не за секс и не за сделки — а за право остаться в этом почти наркотическом ощущении. И сам будет оправдывать любые суммы и любые жертвы: «Я не плачу ей, я вкладываюсь в нас».       Это уже не просто манипуляция. Скорее — эксклюзивная технология создания премиум-иллюзии. Человеку показывают его персональный рай, который страшно потерять — и за возвращение в который можно платить любую цену.       А раз так — тогда все действительно возможно.       Extraction без сопротивления.       Repeat без риска.       Никто не судится, никто не жалуется — куда жаловаться на призрак самого лучшего, что видел в жизни? В дирекцию инвестиционного фонда «Мир иллюзий»? В какой суд обратиться с иском по статье «кража души»?       Но из этой как будто логичной модели торчал чужеродный гвоздь.       Дина.       Как ее фамилия?       Даниэль вновь потянулся за телефоном, просмотрел вторую часть сообщения. Как понять эту историю с шуруповертом? По форме — анекдот из жизни соседей. А по сути?       Он внимательно перечитал то, что шло дальше:       «Калиновская сдавала квартиру Дине Вяльцевой и навещала ее; характер отношений не уточнен. По слухам, Калиновская оплачивала девушке обучение в университете.             Вяльцева — сирота, дочь матери-одиночки, умершей за два года до описываемых событий…».       Это выглядело так, будто хищник внезапно встал на защиту добычи. С какой стати? Отгоняет от нее других хищников? Но слишком много здесь лишних движений.       Хищники не рискуют без необходимости.       Мошенники не светятся.       Профессионалы не действуют импульсивно.       Если бы не первая история с Аркадием, предоставление жилья и оплата университета вполне могли бы сойти за помощь сироте. Но жизненный опыт и интуиция упрямо твердили Даниэлю: нет. Это не про милосердие Христа ради. Тогда про что?       А если это инсценировка? Дина нарочно заводит разговор с соседом, возможно, флиртует, а дальше вступает Калиновская. Но чтобы что? Шантажировать Трофимова? Мелко, глупо и грязно. Для масштаба Калиновской — просто нелепо.        «Местонахождение Вяльцевой источнику неизвестно».       Источнику — ладно. А вот Даниэлю вдруг стало важно это знать. Он и сам не сразу понял почему. Возможно, потому что Дина, как и он когда-то, в девятнадцать лет осталась одна. Даже раньше — в семнадцать. Даниэля не съели — хотя, теоретически, могли. А Дину? Ее не сожрала дама со скрытыми от публики миллионами, недвижимостью, детьми за семью замками частного пансиона и ресторанами, в которые хочется возвращаться снова и снова?       Даниэль прошелся по мягкому ковру, постоял у окна. Но мысли не отпускали.       Где сейчас Дина Вяльцева? С кем она? Жива ли вообще? Вдруг Калиновская берет под опеку таких беззащитных сироток — а потом…       Он открыл чат и написал коротко, без лишних слов:       Север, нужен апдейт по Дине Вяльцевой.       Где она сейчас.       Жива ли.       Университет: какой, окончила ли.       По возможности — срочно.