Пепел и пульс

Запах пыли и памяти смешивался в одно. Было тихо — только их шаги спешили куда-то вперёд, гулко отражаясь от бетонных стен. Каждое движение отзывалось болью где-то под рёбрами. Хен Так постепенно начинал осознавать происходящее. Теперь он мог дышать, но неровно — воздух всё ещё царапал горло. В голове вспыхивали обрывки — одно воспоминание за другим. Родная родительская комната, куда он раньше заходил только со стуком. Материнская фигура, такая знакомая, спокойная. Её чистые, добрые глаза. Тёплые, как прежде, объятия. И вдруг — тяжесть в груди, нехватка воздуха, и вновь эти же глаза, но уже красные, как порез. И резко руки, выдернувшие его из-под чужих, почти материнских пальцев. Воспоминания дошли до его «спасителя». Хен Так не считал его таковым — свою родную мать он не мог видеть угрозой. Он моргнул, тяжело, будто возвращаясь в реальность, и опустил взгляд на руку — крепко сжатое запястье. Сон Джэ тащил его вниз по лестнице, не оборачиваясь. Двигался уверенно, будто знал, что делает, будто не сомневался, что имеет на это право. Хен Так поднял глаза, убедился, что это именно он, и резко дёрнул руку. Сон Джэ замер на секунду, потом медленно повернул голову. В его взгляде не было ни удивления, ни жалости — только холодная сосредоточенность. — Отцепись от меня, — сорвалось у Хен Така. Голос сначала дрогнул, но вскоре окреп. — Что тебе нужно? Что ты вообще здесь делаешь?! Сон Джэ чуть приподнял уголок губ. В глазах блеснуло что-то знакомое — азарт, раздражающе спокойный. — Ну, ты прошёл мимо магазина, а с твоими друзьями стало до ужаса скучно. Так что пришлось выбирать, — произнёс он лениво, словно объяснял что-то до смешного очевидное, — Пошёл за тобой. А потом вижу — ты сидишь на полу и обнимаешься с заражённой. Пришлось вмешаться. Так что, может, спасибо скажешь?— он всё ещё улыбался, но улыбка была сухой, неестественной. — Это была моя мать, — твердо сказал Хен Так. — И она… она просто… не узнала меня. Испугалась. Ей было больно. Сон Джэ замолчал. Смотрел на него пристально, будто пытался понять, насколько он это говорит всерьёз. — Она была заражена, — произнёс он спокойно. — Заткнись, — хрипло оборвал Хен Так. Слишком быстро, слишком резко, будто пытался этим словом оборвать не только разговор, но и собственные мысли. — Ты не видел. Она просто… не до конца… она всё ещё… — Всё ещё кто? — перебил Сон Джэ, не повышая голоса. — Женщина, которая чуть не убила тебя? Тишина треснула. Хен Так шагнул ближе, злость и отчаяние сплелись в одно. — Ты ничего не понимаешь! Она могла быть ранена, напугана, но не заражена! Я видел её глаза, они были нормальные! Сон Джэ выдержал его взгляд, не моргнув. — И что теперь? Хочешь вернуться к ней? — Ей нужна помощь, — ответил Хен Так, даже не задумываясь. В этом не было логики, только отчаянная уверенность. Мир вокруг будто потерял смысл — осталась только мать и то, что он не смог сделать. Сон Джэ фыркнул, достал сигарету и щёлкнул зажигалкой. Пламя коротко осветило его лицо. — Валяй, — бросил он, затягиваясь. Хен Так не ждал разрешения. Он развернулся и пошёл вверх по лестнице, туда, где осталась мать. Но позади зашуршали шаги. Он остановился, повернулся. Сон Джэ шёл следом, не глядя на него. — Что ты делаешь? — спросил Хен Так, не веря в происходящее. Тот поднял взгляд, в котором читалось простое, почти раздражённое «иду». Будто вопрос был лишним. — Не надо. Хватит твоей помощи, — выдохнул Хен Так. — Да, конечно, — спокойно ответил Сон Джэ, стряхивая пепел. Когда Хен Так снова сделал шаг, всё повторилось — шаги за спиной, тот же ритм, то же раздражение, нарастающее под кожей. — Ты, блять, издеваешься? Отвянь, — вырвалось у него, злость прорвалась наружу. Он не видел в Сон Джэ ни спасителя, ни союзника. Сон Джэ не остановился, только прищурился. — Ещё одно слово — и ты не доползёшь до своей мамаши. Голос стал ниже, в нём не осталось насмешки. Хен Так почувствовал, как внутри всё закипает. Грудь болела, дыхание сбивалось, злость разъедала изнутри. — Ты серьёзно? Хочешь драться со мной сейчас? Удар пришёл быстро. Короткий, точный. По правой голени. Боль вспыхнула мгновенно, Хен Так инстинктивно наклонился вперёд. Не успел даже поднять руки, как чьи-то пальцы впились в его волосы, резко потянув вниз. Его голова дёрнулась, и расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Перед глазами мелькнуло чужое колено — приближающееся, готовое врезаться в лицо. Он успел только зажмуриться… но удара не последовало. Тишина. Только дыхание — горячее, неровное. Сон Джэ опустил ногу и чуть сильнее потянул его за волосы, заставляя поднять голову. Их взгляды встретились — близко, почти вплотную. В его глазах не было ни ярости, ни привычного веселья — только холод и раздражение, тщательно сдержанное под кожей. Он коротко взглянул на него сверху вниз, будто проверяя, дошёл ли смысл. — Я предупреждал, — сказал он спокойно. Хен Так скривился, дыхание стало резким. — Сука, — прошипел он, выдыхая слова ему прямо в лицо. На секунду показалось, что Сон Джэ вот-вот снова ударит, но он лишь усмехнулся — коротко, без звука — и отпустил. Хен Так, скрипя зубами, промассировал ушибленное место, поднялся и молча пошёл к нужной двери. Не то чтобы ему не хотелось ответить Сон Джэ ударом — желание вспыхнуло мгновенно, где-то между болью и злостью, — но он был не в состоянии. К тому же наверху все еще ждала его мама. Шаги за спиной снова зазвучали — медленные, упрямые. И чем дальше он шёл, тем сильнее это раздражало.

***

Хен Так поднимался по лестнице молча. Шаги отдавались эхом, будто подъезд сам слушал их. Время от времени раздавался тихий звук, лёгкое постукивание пепла о бетон. Сон Джэ шёл чуть позади, читал вслух обрывки надписей на стенах, словно просто убивал тишину. Когда сигарета догорела, Хен Так краем глаза увидел, как тот притушил её — не бросил на пол, как обычно, а аккуратно провёл окурком по стене, оставив тонкую обугленную черту. Потом выкинул её и сунул руки в карманы. Они дошли до той самой двери — той, что Сон Джэ тогда захлопнул рывком. Теперь она снова стояла перед ними — тёмная, неподвижная. За ней, как и во всём подъезде, было тихо. Слишком тихо. Но ведь мама всё ещё там. Хен Так снова положил руку на ручку. Теперь он знал, что ждёт за дверью. Не знал, в каком она состоянии, но был уверен — ей нужна помощь. Он глубоко вдохнул, коротко прокрутил в голове всё, что произошло, и толкнул дверь. Она поддалась со скрипом. В доме стояла тишина, густая и вязкая. Сон Джэ зашёл следом, не закрывая дверь до конца. Кажется, прикрыл нос ладонью — запах ударил почти сразу. От прежнего тепла и уюта не осталось ничего. Дверь в спальню матери была распахнута, точнее — выломана. На полу, в проеме, растекалась кровь, тёмная, почти чёрная, в ней застыли сгустки, как комки грязи. Воздух стоял тяжёлый, липкий, будто пропитанный железом. Он сделал ещё шаг. Только дыхание — его и Сон Джэ. Больше ничего. И вдруг — треск. Где-то сбоку, из его комнаты. Звук был негромкий, но будто резанул по нервам. Внутри всё боролось — желание увидеть мать и страх увидеть то, что от неё осталось. Он вошёл в свою комнату. Она сидела на полу, прямо посреди его детства. Волосы растрепались, коса свалилась на плечо, пряди липли к лицу. Руки — в крови и занозах от дерева, от той самой двери, что теперь валялась у порога. Рубашка была порвана, усеяна красными пятнами. Хен Так замер. Она не двигалась — пока не услышала его. Голова дёрнулась, шея хрустнула, и тогда он заметил: она кусала собственную руку. Глубоко, до жил, до костей. Плоть разорвана, между пальцами засохшая кровь. Он слышал о том, что заражённые теряют контроль, что их раздирает голод. Но видеть это — видеть именно её — было невыносимо. Мать подняла взгляд. Глаза были бордовые, мутные, как розы в гниющей воде, пустыми, без остатка человеческого. Она встала, пошатнулась, будто не чувствовала собственного тела. — Мам… это я. — Голос Хен Така дрогнул. — Ты помнишь меня, мам? Она не ответила. Только тихо зашипела, будто пытаясь втянуть воздух сквозь зубы. Хен Так шагнул ближе. — Это наш дом, моя комната, — говорил он сбивчиво, будто боялся замолчать. — Когда я болел, ты всегда сидела рядом, помнишь? Слова сами вырывались из него, одно за другим, как будто могли пробить эту пустоту в её взгляде. — Ты помнишь свой день рождения? Я копил на торт, неделю не ел в школе, но всё равно купил… — он почти выдохнул смех, глухой и отчаянный. — Ты тогда так смеялась… Она стояла перед ним и просто посасывала раненую руку, не отрывая от него взгляда. Не слушала. Не понимала. А потом двинулась — резко, ломано, почти на четвереньках. Он успел только выставить руки. Удар был тяжёлым, его отбросило к стене. Он поймал её за запястья, удержал. Но сила… это была не она. Не мать. Эта тварь внутри неё двигалась с силой, которую она никогда не имела. — Мама, — голос дрожал, но он не отпускал. — Есть карантинные зоны, слышишь? У нас есть машина, нас пустят, тебе сделают укол, антивирус, мама, ты… — он говорил всё это ей, но кажется уже сам не верил в это. В этом лице не было ничего человеческого. Она щёлкала зубами и дёргалась, она искривила лицо так, что узнать его было уже сложно. Он видел, как по её руке течёт кровь — густая, тёмная. Она уже умирала, и он это понимал. Даже если бы они поехали прямо сейчас, ничего бы не изменилось. Что-то внутри него ломалось. Камень за камнем. Она вырывалась, выгибалась, хрипела — и он понимал, что всё кончено. Что бы он ни сказал, кем бы ни был — до неё уже не достучаться. И в тот миг, когда его пальцы ослабли, она вырвалась. Резко, с животным рывком. Кинулась на него — вся, целиком, с отвратительным голодом, с этой нечеловеческой силой ярости, что теперь звенела в каждом её движении. И в тот момент всё внутри него рухнуло. Тепло, запах, воспоминания — всё, что он называл домом, матерью, жизнью — превратилось в пыль.

***

Свет в комнате стал тёплым, оранжевым — солнце садилось, медленно ползло по стенам, цепляясь за пыль и тени. Вечер подкрадывался тихо, почти незаметно. Они сидели на полу. Тишина казалась неестественной — ни дыхания, ни шагов, только редкие потрескивания где-то за стеной. Воздух стоял густой, тяжёлый, будто пропитанный пылью и чем-то сладким. Сон Джэ стоял у стены, не двигаясь. Не курил, не усмехался. Просто смотрел — как будто сам не понимал, что сейчас произошло. А Хен Так просто сидел. Он снова обнимал её — крепко, до дрожи в пальцах. Одна рука гладила её по спутанным, липким от крови волосам, другая вжимала тело ближе, как будто оно всё ещё могло отозваться теплом. Тело было тяжёлым, как мокрая тряпка. Кровь из её рта стекала по его плечу, собираясь в чёрные капли у локтя. Из её руки всё ещё текла густая жидкость, впитываясь в пол. Но он не смотрел вниз. Он не понимал, дышит ли сам. Только чувствовал, как всё внутри постепенно глохнет. В груди — пустота, где-то глубже — хрип, словно лёгкие вспоминали, зачем вообще нужны. Две недели. Две недели он жил мыслью, что найдёт её. Что успеет. Что она ещё там — напуганная, но живая. Каждый раз, закрывая глаза, видел, как она стоит у окна, как машет ему рукой. Всё детство, будто вспышками, пролетало в голове — запах готовящейся еды, мягкий голос, тёплые ладони на щеках. А потом — всё оборвалось. Как будто внутри что-то разом оборвали. Память треснула. Воспоминания захлебнулись криком. Он опустил взгляд. На рукоять ножа, торчащую из её шеи. Пальцы задрожали. Хен Так понял — сделал это сам. Не думая. Просто не смог смотреть, как она корчится от боли, как шипит, как глаза — те самые, добрые, родные — становятся чужими. Ей, его матери, той, что где-то ещё жила внутри этого искажённого тела — было больно. Больнее, чем ему. И речь шла не о ранах, не о крови, а о чем-то глубже, о том, что рвало их обоих изнутри. Он снова крепко прижал её. Начал шептать что-то, не замечая, как слова сами вырываются: — Я буду хорошо учиться… мам, слышишь? Пальцы дрожали. — Не буду драться… не буду задерживаться на улице… Он выдохнул и уткнулся лбом в её шею, туда, где раньше бился пульс. — Я… я просто хотел, чтобы ты была дома… Голос сорвался. Последние звуки утонули в тишине. Хен Так уткнулся лицом ей в плечо. Слёзы потекли сами, горячие, упрямые. Смотреть было невыносимо, но стоило закрыть глаза — становилось ещё хуже. Воздух пропитался кровью и холодом. Кофта на спине прилипла, скотч на запястьях начал отходить. Он слышал только собственное дыхание — хриплое, сбивчивое — и щелчок дверного замка где-то рядом. Но он не отпускал. Он держал мать. Просто держал. Возможно, Сон Джэ ушёл. Может, и правильно. Он не заметил, как заснул. Когда очнулся — вокруг была темнота, такая густая, будто воздух слипся. Комнату заполнила вонь гнили, глаза жгло, горло пересохло. Он всё так же держал труп. Её волосы слиплись от крови, кожа стала ледяной. Воспоминания нахлынули разом, и его чуть не вырвало. Было тяжело — физически, душно, безнадёжно тяжело. Руки затекли, тело ныло, но вставать не хотелось. Не хотелось ничего вовсе. Из коридора донёсся голос: — Как ты вообще смог заснуть, — не вопрос, констатация. Хен Так медленно повернулся. У стены, рядом с выбитой дверью, сидел Сон Джэ. Локти на коленях, взгляд в пол. — Почему ты остался? — спросил Хен Так. Голос был глухим, как будто говорил кто-то другой. Сон Джэ посмотрел на него, и на лице появилась странная, глупая улыбка — будто он сам не понимал, что делает. — Не знаю, — сказал он. — Сначала пошёл потому, что было интересно. Но ты, блин, превзошёл все мои ожидания. Он достал сигарету, но не закурил — просто крутил между пальцев. — Знаешь, почему я не курил в храме? — вдруг спросил он. Хен Так моргнул. Не ответил. — Моя мать была православной, — продолжил Сон Джэ. — Типа, каждое воскресенье — церковь, службы, свечки… Ты можешь себе это представить? — Он усмехнулся, глядя в потолок. — Не знаю, где она сейчас. Живу один. Я не верующий, и вся эта чепуха меня никогда не цепляла… но я её любил. — Голос стал тише. Улыбка исчезла. Он не оправдывался и не жаловался. Возможно, даже не говорил это Хен Таку — просто в пространство. Но Хен Так слушал. И впервые в голосе Сон Джэ не было ни насмешки, ни злости — только тихая, усталая пустота, одинаковая у обоих. Больше они не сказали ни слова. Хен Так больше не засыпал. Мысли ходили кругами, как мухи над падалью — о случившемся, о том, что теперь нельзя вернуть, и о вещах, о которых он раньше и не думал задумываться. Он не знал, спал ли Сон Джэ, но в темноте от него не слышно было ни единого звука. Когда свет начал медленно просачиваться в комнату, Хен Так вдруг понял, что не хочет видеть всё это при дневном свете. Его комната. Скомканная постель. Две лужи крови — одна под ним, другая ближе к центру. Обе — её. Его матери. Ноги ныло, тело затекло, но он всё-таки поднялся. Осторожно переложил мать на кровать и сел рядом. Пытался думать, но мысли расплывались, всё казалось глухим, будто голова забита ватой. Потом он просто уставился в одну точку — и всё. Через какое-то время он посмотрел на мать. Поправил волосы, рубашку. Её лицо выглядело спокойным. Настоящим. Словно всё это наконец закончилось. Он провёл пальцем по щеке, попытался стереть засохшую кровь, но она не поддавалась. Скотч на его руках и ногах размяк, сам отлип, смысла в нём больше не было. Хен Так переоделся, раз уж всё равно был дома. Старая одежда была тяжёлая, пропитанная кровью и потом. Хотелось умыться, просто почувствовать себя живым. Зубы они чистили каждое утро — воды на это хватало, но душ был уже роскошью. Он подумал, что, может быть, ему повезло. Просто потому что он всё ещё дышит. В дверях показался Сон Джэ. — Что ты собираешься делать? — спросил он, глядя на тело на кровати. — Нужно к Шиыну, — тихо ответил Хен Так. — Если они ещё ждут. Плохо… Надеюсь, живы. Он снова взглянул на мать. Та же неподвижная тишина. И всё же в этом лице теперь было что-то похожее на покой. Он хотел верить, что ей и правда стало легче. Перед уходом он оглядел комнату — каждый угол, каждое пятно, каждый запах, будто пытался запомнить. На тумбе стояла фотография — он взял её, посмотрел пару секунд и спрятал в рюкзак. На снимке они были у моря: мать держала его за плечи, ветер трепал их волосы, а солнце освещало лица мягким светом. Обычный вечер, обычная улыбка — и всё, что теперь осталось от дома. Они вышли, и он начал закрывать входную дверь на ключ — единственное, что мог сделать, чтобы защитить её тело. Повернул ручку, проверяя, запер ли. Последний раз посмотрел на дверь, тихо выдохнул, и положил ключ обратно в карман, как делал всегда раньше.