Функция: Партнер

      Тилл замер с телефоном, прижатым к уху. Трубка в его руке мгновенно стала ледяной. Голос менеджера, который продолжал восторженно ворковать о «триумфальном возвращении», превратился в далекий, неразборчивый гул, словно из-под толщи воды.       Сердце, только что оглушительно бившееся в панике, казалось, совсем остановилось, чтобы в следующую секунду рухнуть куда-то в ледяную пустоту живота.       — Тилл? Ваш физиологический отчет указывает на острую стрессовую реакцию. Уровень кортизола превышен на 85%. Вербализация травмирующего триггера может помочь в…       Он не слышал Ивана. Он вообще ничего не слышал. Звуки гримерки — гудение ламп, далекий смех в коридоре — отступили, стали плоскими, как фон в дешевой пьесе.       Тилл бросил телефон в сумку. Не глядя, схватил пиджак. Его движения были резкими, механическими, как у марионетки.       — Тилл, ваши зрачки расширены, я реко…       — Веди машину, — бросил он, не поворачивая головы, и вылетел из гримерки.       Он шел по коридорам студии, не видя ничего. Люди, которые еще час назад заискивающе ему улыбались, теперь казались картонными фигурами. Он прошел мимо Кенджи, который что-то восторженно ему крикнул. Тилл кивнул, не замедляя шага. Его тело двигалось на автопилоте, и единственной его целью было — сбежать.       Иван вел плавно, и эта плавность выводила из себя.       — Тилл, вербализация травмирующего триггера может помочь в снижении…       Голос Ивана доносился как будто сквозь толстый слой ваты. Он был здесь, рядом, но в то же время — бесконечно далеко. Тилл смотрел в окно, вцепившись пальцами в подлокотник. Он не видел мелькающих зданий. Машина остановилась. Тишина стала оглушительной. Тилл выдернул ручку двери и вышел, не говоря ни слова.       Дома он прошел прямо к бару. Его руки безошибочно нашли нераспечатанную бутылку дорогого виски — подарок менеджера, который он хранил на «особый случай». Кажется, он настал.       — Приготовь что-нибудь, — бросил он Ивану, который застыл в прихожей, не сводя с него анализирующего взгляда. Тилл повернулся, в глазах плеснулась холодная, мертвая ярость. — И не смей донимать меня своей тупой болтовней. Не входи в спальню. Понял?       Не дожидаясь ответа, он развернулся и ушел, захлопнув за собой дверь спальни.       Тилл прислонился спиной к двери, тяжело дыша. На мгновение он замер, прислушиваясь. За дверью не было ни звука. Иван, видимо, выполнил приказ.       Он посмотрел на бутылку виски в своей руке. Янтарная жидкость, обещавшая забвение. Его пальцы дрожали, когда он с хрустом сорвал акцизную марку и открутил тяжелую крышку. Он не стал искать стакан. Он сделал несколько больших, жгучих глотков прямо из горла. Алкоголь обжег глотку, огненной волной прокатываясь по пищеводу, но боль в груди он не заглушил.       Сердце снова начало биться. Сначала глухо, потом все быстрее, разгоняя по венам не кровь, а липкий, холодный ужас. Ноги стали ватными, перестали держать его. Он медленно сполз по гладкой поверхности двери, пока не оказался на полу, сжавшись в комок.       Он сделал еще один глоток, захлебываясь. Это не помогало. Тогда Тилл закрыл глаза, и реальность, которую он так отчаянно пытался удержать, треснула и рассыпалась.       Яркий, ослепляющий свет. Софиты. Он на сцене, ему семнадцать. В его глазах — огонь, он чувствует, как по венам бежит электричество. Он только что закончил свой главный монолог, выложившись без остатка. Секундная тишина — и зал взрывается аплодисментами. Они ревут, они не отпускают его. Он стоит, тяжело дыша, и улыбается. Настоящей, искренней, счастливой улыбкой. Наконец-то! Наконец-то его заметили! Его признали!       За кулисами к нему подходит он. Его коллега по сцене, старше, опытнее. Тилл чувствует ауру успеха, исходящую от него. Он протягивает руку.       — Ты был великолепен, Тилл. Наша восходящая звездочка.       Его голос… бархатный, обволакивающий. Тилл тает, его юное сердце готово выпрыгнуть от гордости. Он счастлив. Раздается смех. Такой теплый…       Тилл открыл глаза. Он был на полу в своей спальне. Его трясло так, что зуб на зуб не попадал. Реальность вернулась, но не принесла облегчения.       Он не мог дышать. Он хватал ртом воздух, но легкие словно сжались, отказываясь его принимать. Грудь бешено вздымалась. Он судорожно обнял себя за плечи, раскачиваясь взад-вперед, пытаясь удержать себя, чтобы не развалиться на части.       Слезы хлынули из глаз, смешиваясь с потом и виски, которое он снова и снова лил в себя, пытаясь заглушить образы, вставшие перед глазами. Но они не уходили.       — Тилл?       Голос за дверью. Громкий, четкий.       — Ваши жизненные показатели критические. Я фиксирую приступ панической атаки. Пожалуйста, позвольте мне войти. Я могу помочь.       Помочь. Эта машина хотела помочь.       — ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ! — взревел Тилл, голос сорвался на рыдание. — ПРОВАЛИВАЙ! УБИРАЙСЯ!       Он схватил почти пустую бутылку и со всей силы швырнул ее в дверь. Стекло ударилось о дерево, но не разбилось, глухо упав на ковер.       За дверью воцарилась тишина. Иван больше не стучал. Он больше не издавал ни звука. Тилл остался один на один со своими призраками.       Паническая атака отступила, как грязный прилив, оставив после себя тошнотворную, вязкую пустоту.       Прошли часы.       Тилл лежал на кровати, на боку, лицом к огромному панорамному окну. Он не спал. Он просто смотрел, не моргая, на далекие, безразличные огни ночного города. Там, внизу, кипела жизнь. Здесь, в его стерильной спальне, пахло только виски и отчаянием. Рядом с кроватью, на дорогом ковре, валялась пустая бутылка.       Слез больше не было. Глаза высохли и горели.       Он был совершенно пуст. И в этой пустоте, как ядовитые сорняки, полезли мысли.       «Я не хочу туда идти».       Он думал об этом просто, как о факте. Как о том, что не хочет выходить под дождь.       «Я не хочу его видеть. Никогда».       Но он поедет. Он знал, что поедет. Потому что он трус.       «Если я откажусь, все будет кончено. Эта фотосессия — просто случайность. А это… это шанс. Шанс снова залезть наверх. Вернуть все».       Он горько усмехнулся в тишину. Вернуть что? Право снова кривляться на камеру за деньги? Право носить дорогую одежду и улыбаться тем, кого ненавидишь?       «А что еще ты умеешь, Тилл? — спросил он сам себя. — Что ты, блядь, умеешь, кроме этого? Ничего. Ты ни на что не годен. Пустышка в красивой обертке, у которой давно истек срок годности. Какой же ты никчемный».       Он закрыл глаза, и перед ним возникло угодливое лицо Кенджи.       «Отвратительный. До ужаса отвратительный. Я улыбался этому Кенджи. Улыбался, когда надо было сломать ему нос. Я должен был поставить его на место. А я что? Я промолчал. Потому что он платит. Потому что я чертов трус, готовый лизать чужие задницы, лишь бы снова почувствовать себя нужным».       Он сжал простыни.       «Я ненавижу лжецов. Я презираю эту фальшь, этот блестящий мир, построенный на вранье. А сам… сам лгу себе и всем вокруг каждый божий день. Я — самый главный лжец из всех».       Он снова открыл глаза и уставился на огни. Он поедет. Он выйдет на эту сцену. Он улыбнется. Он сделает все, что они захотят. Потому что он ничтожество.

***

      Утро было серым и вязким. Тилл не спал, он провалился на несколько часов в тяжелое, липкое небытие без снов, а проснулся так, словно его всю ночь били.       Он был разбит. Опустошен. «Без сил» — это слово не описывало и сотой доли его состояния.       Он двигался на автомате. Иван действовал с холодной, механической точностью, которая в этот день не раздражала, а была единственным, что удерживало Тилла от падения. Он появился в спальне, молча убрал пустую бутылку и принес ему стакан воды с шипучей таблеткой аспирина.       — Вам необходимо принять душ, — ровным голосом сообщил он. — Контрастная температура поможет стимулировать кровообращение.       Тилл подчинился.       Пока он стоял под горячими струями воды, пытаясь смыть с себя липкий ужас прошлой ночи, Иван приготовил легкий завтрак, который Тилл не смог съесть до конца. Затем он принес ему костюм.       Это был не просто костюм. Это была броня. Идеально скроенный, черный, из дорогой ткани, которая ложилась по телу, как вторая кожа. Он был восхитителен. Иван помог ему одеться, застегнул пуговицы на белоснежной рубашке, поправил воротник. Тилл смотрел на свое отражение в зеркале и не узнавал себя. В зеркале стоял призрак — бледный, но одетый в броню стоимостью в несколько тысяч долларов.       Всю дорогу до студии он молчал.       Машину вел Иван. Тилл сидел на пассажирском сиденье и смотрел в окно. Он не видел ничего — ни спешащих людей, ни пробок, ни серого неба. Он был внутри своего кошмара.       — Тилл, — нарушил тишину ровный голос Ивана. — Ваше полное отсутствие вербальной коммуникации с 08:00 утра в сочетании с учащенным поверхностным дыханием указывает на нарастающий уровень тревоги.       Тилл даже не повернул головы.       — Помолчи, — прошептал он.       Иван замолчал.       Они приехали на закрытую парковку телецентра. Иван припарковал машину в тускло освещенном углу. Двигатель затих.       Тилл не двигался. Он просто сидел и смотрел перед собой, на серую бетонную стену. Он видел, как к главному входу подъезжают другие черные машины, из них выходят люди, смеются, машут кому-то. А он не мог. Он не мог открыть дверь.       Его нога начала дергаться. Мелкая, быстрая, нервная дрожь. Тап-тап-тап-тап по коврику. Он вцепился пальцами в ручку двери.       «Я не могу. Я не пойду туда».       «Ты должен. Ты ничтожество. Ты пойдешь».       Он глубоко, судорожно вздохнул, и этот вздох прозвучал, как всхлип.       — Тилл, — снова начал Иван.       — Я сказал, замолчи.       Он закрыл глаза. На секунду. Всего на одну секунду. А когда открыл их, в них была только холодная, мертвая пустота.       Тилл отстегнул ремень. Его движения были выверенными и четкими. Он поправил галстук, одернул пиджак. Толкнул дверь и вышел из машины. Холодный воздух парковки ударил в лицо, но он его не почувствовал. Тилл был готов. Готов к своей собственной казни.       Тилл и Иван вошли в студию. После мертвой тишины парковки Тилла оглушило. Яркий свет бил в глаза, в воздухе стоял гул из сотен голосов, пахло лаком для волос, жженым пластиком и чужим парфюмом. Его тут же окружили.       — Тилл, дорогой, сюда! Грим!       — Тилл, подпиши вот здесь, пожалуйста!       — Боже, Тилл, выглядишь на миллион долларов!       Рот улыбался, голова кивала. Он пожимал руки, что-то говорил в ответ, был здесь, и одновременно его здесь не было. Он плыл по течению, наблюдая за собой со стороны, как за отвратительным, хорошо отлаженным автоматом.       К нему пробились ведущие шоу — улыбчивый мужчина в дорогом костюме и женщина с хищной, глянцевой улыбкой.       — Тилл! Звезда наша! — проворковала женщина, сжимая его руку своими холодными пальцами. — Мы так ждали этого дня! Это будет легендарно!       — Вся студия гудит! — подхватил мужчина. — Ты — наша главная интрига!       Они улыбались так широко, что Тиллу стало не по себе. Он чувствовал, как по спине ползет холодок. Их улыбки не грели, они были похожи на оскал. Их глаза не радовались, они — оценивали. Оценивали, насколько он сломлен, насколько скандальным получится шоу.       А потом, поверх плеча ведущего, Тилл услышал его.       Этот голос. Бархатный, низкий, с ленивой, обволакивающей хрипотцой. Голос, который двадцать лет преследовал его в кошмарах.       — …когда ты любишь то, что делаешь, это не кажется работой.       У Тилла на мгновение перехватило дыхание. Желудок ледяным комом рухнул вниз. Он медленно, как во сне, обернулся.       Ли Хёнву стоял в другом конце помещения, в центре круга восхищенных людей. Он не изменился. Дьявол не стареет. Тот же безупречный, сшитый на заказ костюм, те же волнистые темные волосы цвета шоколада.       И в этот момент Хёнву поднял глаза. Он заметил его. Их взгляды встретились через всю комнату. Улыбка стала шире. Это была улыбка хирурга, нашедшего старый, интересный шрам. Хёнву извиняющимся жестом коснулся плеча своей собеседницы и пошел прямо к Тиллу.       «Нет… Нет. Пожалуйста, не подходи. Только не сейчас. Уйди»       Но Тилл стоял, как прикованный. Ноги будто вросли в пол. Он смотрел, как тот приближается, и с каждым его шагом комната, казалось, сужалась, а воздух густел.       — Тилл, — Хёнву подошел и остановился. Тилла тут же накрыло облаком его парфюма — табак, кожа и что-то сладкое, удушающее. — Сколько лет! Выглядишь…       Он сделал паузу, оглядывая Тилла с ног до головы. Это был не просто взгляд, а оценка. Так коллекционер осматривает вещь, которую когда-то сломали, на наличие ценности. Тилл почувствовал, как невольно съежился, как его дорогой костюм-броня вдруг показался чужим и мешковатым.       — …немного потускневшим, — мягко закончил Хёнву со своей очаровательной улыбкой. — Но ничего. Мы тебя припудрим, и будешь как новенький.       Сердце стучало где-то в горле. Весь цинизм, вся язвительность, которые он копил годами, испарились без следа. Он снова был тем мальчишкой.       — Хёнву. — Голос прозвучал слабо и сипло, он ненавидел себя за это. — Рад тебя видеть. Ты… как всегда, на высоте.       Хёнву рассмеялся, принимая комплимент как должное.       — Я стараюсь, звездочка.       Его взгляд скользнул за спину Тилла, наткнувшись на Ивана, который стоял неподвижно, как тень.       — А это что за прелесть? — Хёнву с любопытством склонил голову. — Новый ассистент?       — Он… мой помощник.       — Помощник? — Хёнву снова усмехнулся. — IV8970. Смелый выбор. Я думал о таком для загородного дома. Бассейн чистить. Очень эффективные ребята.       Тилл замер. Его кровь, казалось, превратилась в лед. Конечно, он знает. Хёнву всегда знал все о дорогих игрушках. Он хвастался. Так же, как хвастался двадцать лет назад, а Тилл стоял и чувствовал тот же знакомый, унизительный укол собственной никчемности.       — Он просто убирает, — пробормотал Тилл, опуская глаза. — И готовит.       Внезапно улыбка Хёнву исчезла. Атмосфера мгновенно изменилась, стала плотной и холодной. Он сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Тилла. Для всех вокруг это выглядело как дружеские объятия.       — Убирает? — его голос упал до интимного, опасного шепота. — Тилл, не лги мне. Ты же знаешь, я это ненавижу.       Хёнву наклонился еще ближе. Его теплое дыхание коснулось щеки, и Тилла едва не стошнило от отвращения.       — Ну, не томи, — прошептал Хёнву с насмешкой в голосе. — Он умеет все то, чему я тебя научил?       Тилл не мог дышать. Огромный ледяной ком застрял в горле, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он хотел оттолкнуть его, ударить, заорать, чтобы он убирался. Но он не мог. Он не мог ему солгать. Хёнву всегда видел его ложь. И он просто молчал, глядя в точку поверх плеча Хёнву.       В ушах звенело. Хёнву смотрел на него, и в его глазах плясали довольные, жестокие искорки. Он наслаждался этим. Наслаждался его унижением.       А потом он резко отстранился и громко, весело рассмеялся.       — Боже, Тилл, ты все такой же. Такой чувствительный! — он с силой хлопнул Тилла по плечу, и тот вздрогнул. — Да ладно, не парься! Я просто шучу.       Он подмигнул, и его улыбка снова стала очаровательной.       Тилл остался стоять посреди коридора. Его трясло. Сердце колотилось о ребра, как сумасшедшее, пытаясь вырваться.       — Тилл, — раздался тихий, ровный голос Ивана у самого уха. — Ваш уровень стресса достиг критической отметки. Этот человек является триггером, который…       — Заткнись, Иван! — прошипел Тилл, в его голосе было столько яда, что он сам испугался. Он резко повернулся к андроиду. — Просто, блядь, заткнись! Ты ничего не понимаешь! Ты. Ничего. Не. Знаешь! Ты не можешь мне с этим помочь!       Он оттолкнул Ивана с дороги и пошел в сторону сцены, откуда его уже звал ассистент.       — А теперь, дамы и господа, встречайте! Они не нуждаются в представлении! Спустя двадцать лет, легенды «Alien Stage» — Хёнву и Тилл!       Студию взорвали оглушительные аплодисменты. Яркий, безжалостный белый свет ударил Тиллу в лицо, ослепляя его. Он шагнул из-за кулис на сцену, ноги двигались сами по себе. Он улыбался. Улыбка приклеилась к его лицу, он чувствовал, как неестественно натянута кожа на скулах.       Хёнву вышел вместе с ним, помахав рукой толпе, и тут же сел на диван, вальяжно закинув ногу на ногу. Он был в своей стихии. Он был королем. А потом он похлопал ладонью по подушке дивана рядом с собой.       Приглашающий, дружелюбный жест. Для сотен тысяч зрителей это был жест старого друга. Для Тилла — это был приказ. «Сядь рядом, собачка».       И он сел. На камеру он не мог отказаться.       — Что ж, добро пожаловать! — защебетала ведущая, Хлоя. — Хёнву, ты выглядишь потрясающе, как всегда. Тилл, боже, ты ничуть не изменился! Время над тобой не властно!       «Потому что я уже двадцать лет как мертв», — подумал Тилл, но вслух выдавил улыбку: — Это все магия ваших гримеров, Хлоя. Спасибо, что пригласили.       — Тилл, начнем с тебя! — подхватил второй ведущий, Марк, и его улыбка была куда менее дружелюбной, чем у Хлои. — Ты — главная загадка нашего вечера. «Alien Stage» стал феноменом. Хёнву, — он широким жестом указал на коллегу Тилла, — построил на этом фундаменте целую империю. А ты… После той самой роли поколения… тишина.       Тилл почувствовал, как улыбка застывает на его лице. Он ожидал вопроса «Куда ты пропал?», но не такого прямого удара.       — Ни одного крупного проекта, — продолжил Марк, заглядывая в свои карточки, словно сверяясь с фактами. — Мы все ждали. Это выглядело так, будто ты сорвал джекпот, а потом просто… вышел из игры. Что случилось, Тилл? Давление оказалось слишком сильным?       Это был прямой выстрел. Репетируемая речь о «поиске себя» рассыпалась, не успев начаться. Тилл моргнул, чувствуя, как горят софиты и как сотни глаз в зале впиваются в него, ожидая ответа. Он чувствовал, как Хёнву, сидящий рядом, едва заметно подался вперед, наслаждаясь моментом.       — «Тишина» — это довольно громкое слово, Марк, — с трудом начал Тилл, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я… занимался театром. Были кое-какие независимые проекты…       — Ах, театр. Как мило, — фальшиво улыбнулась Хлоя, подхватывая атаку. — Но, Тилл, давай начистоту. Мир лежал у твоих ног. Многие критики тогда писали, — она сделала вид, что пытается вспомнить, — что ты классический «актер одной роли». Что ты вложил в того персонажа всего себя, и… больше ничего не осталось. Это справедливое замечание?       Тилл сглотнул. Он был в ловушке.       — Я бы так не сказал, — проговорил он, цепляясь за остатки самообладания. — Это был… ошеломляющий успех. И мне нужно было время, чтобы… переосмыслить его. Найти себя настоящего, а не просто тот образ с экрана.       — То есть, ты все еще «в процессе»? — ядовито уточнил Марк.       — Век живи, век учись… — слабо улыбнулся Тилл.       — Это прекрасно! — фальшиво хлопнул в ладоши Марк. — Что ж, пока Тилл «переосмысливал», наш Хёнву и не думал останавливаться! Хёнву, твой новый продюсерский проект бьет все рекорды! Как ты все успеваешь?       Хёнву обаятельно рассмеялся, откидываясь на спинку дивана.       — Сон для слабаков, Марк. Да и когда ты любишь то, что делаешь, это не кажется работой. — Он повернулся и посмотрел на Тилла, его взгляд был теплым, почти сочувствующим. — Но я рад, что наш Тилли наконец «нашел вдохновение». Нам тебя не хватало, звездочка.       Тилл почувствовал, как по спине пробежал холод. «Наш Тилли». «Звездочка». Он ненавидел, когда он его так называл.       — Знаете, — вдруг сказал Хёнву, обращаясь к ведущим. — Вы сейчас были немного жестоки с Тиллом. Вы спрашиваете, почему он «ничего не делал», почему «давление было слишком сильным»… Вы просто не представляете, что это было.       Хлоя тут же оживилась, почуяв сенсацию.       — О, да? Расскажи нам что-нибудь… пикантное! В честь 20-летия!       — О, Хлоя, — Хёнву притворно покачал головой. — Что случается на съемках, остается на съемках…       — Ну пожа-а-алуйста! — взмолился Марк. — Только одну!       Хёнву сделал вид, что задумался, а затем его лицо озарила ностальгическая улыбка.       — Ну, хорошо. Есть одна история, которая идеально иллюстрирует, почему Тилл взял паузу. Она отлично показывает то сумасшедшее давление. — Он повернулся к Тиллу. — Ты ведь помнишь, Тилл?       У Тилла все похолодело внутри. Он не знал, о чем речь, но уже чувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Ему пришлось снова натянуть улыбку.       — О боже, Хёнву, не надо… У меня плохая память.       — О, это ты точно должен помнить! — весело воскликнул Хёнву. — Это было после нашей самой первой премии! Поехали отмечать в загородный дом нашего продюсера. И Тилл у нас был… ну, вы понимаете, звездой вечера! — Он подмигнул залу. — Каждый хотел с ним… выпить. Каждый.       Хёнву сделал театральную паузу. Тилл сидел, как каменный.       — В общем, — продолжил Хёнву, — на следующее утро мы все просыпаемся… А Тилла нигде нет. Мы проверили его комнату — пусто. Мы уже начали немного паниковать… пока нас не позвал садовник. — Он снова повернулся к Тиллу, который смотрел прямо перед собой на красную лампочку камеры, чувствуя, как пот стекает по спине. — Тилл, где же ты проснулся? Расскажи им, как ты справился с «давлением» той ночи.       Тилл молчал. Он не мог говорить.       — Это была… долгая ночь, — наконец выдавил он.       — Долгая! — взревел Хёнву. — Он спал! В главном фонтане на заднем дворе! Абсолютно голый! И — это лучшая часть! — он спал в обнимку с бронзовой статуей пеликана!       Студия взорвалась хохотом. Зал ревел. Марк и Хлоя смеялись, утирая слезы. Камера наехала на Тилла, давая его лицо крупным планом. Он знал, что должен смеяться. Он открыл рот и издал какой-то странный, высокий, дребезжащий звук, похожий на смех.       — Ха-ха… да… были времена…       Но ему не было смешно. Он чувствовал себя голым. Он помнил, почему он был в этом фонтане. Он помнил, как приполз туда, чтобы отмыться от липкого позора, от чужих рук и запахов, но в итоге просто уснул.       Он бросил быстрый взгляд на Хёнву. Тот откинулся на спинку дивана, и его обаятельная улыбка на долю секунды исчезла. На Тилла смотрел хищник. Спокойный, сытый, довольный хищник, который только что напомнил жертве, кто здесь хозяин. И Тилл понял. Это была не просто забавная история. Это был ответ на вопрос Марка. Вот почему он актер одной роли. Потому что он был слишком слаб, чтобы выдержать это.       Это была публичная казнь.       Музыка финальных титров ударила по ушам. Зал снова взорвался аплодисментами.       — Спасибо, что были с нами! Это были Хёнву и Тилл!       Красные огоньки на камерах погасли. Шоу было кончено. Хёнву, сидевший рядом, вальяжно потянулся и хлопнул Тилла по колену. Хватка была сильной, собственнической.       — Отлично посидели, — промурлыкал он, улыбаясь. — Прямо как в старые добрые.       Что-то оборвалось внутри Тилла. Тело, которое он так долго держал в узде, взбунтовалось. Ледяной ком в его желудке сжался, а затем резко пошел вверх, обжигая пищевод кислотой. К горлу подкатила тошнота — мощный, неконтролируемый спазм. Его сейчас вырвет.       Он вскочил с дивана, едва не сбив Хлою.       — Тилл, насчет того вопроса…       Он ее не слышал. Он сорвал с себя микрофон, прикрепленный к галстуку, с такой силой, что провод с треском вырвался из передатчика на поясе.       — Извините, — прохрипел он, зажимая рот рукой.       Он не пошел — он побежал. Он сбежал со сцены, игнорируя озадаченные крики менеджера и ассистентов. Он не видел, куда несется, его глаза заливал холодный пот. Ему нужен был воздух. Он толкнул первую попавшуюся дверь с табличкой «Уборная». Она с грохотом ударилась о стену.       Тилл согнулся пополам, добежав до унитаза, и, упираясь руками в него, его тело вывернуло наизнанку. С громким, мучительным, рвущим горло звуком все, что было внутри — остатки завтрака, вчерашний виски, и вся его двадцатилетняя ненависть к себе — хлынуло на безупречно чистый фаянс.       Он задыхался, кашлял, давясь собственной желчью. Это было отвратительно. Мерзко. Унизительно.       Когда первая волна прошла, он не смог выпрямиться. Его трясло. Крупная, неудержимая дрожь билась во всем теле. Тилл опустил голову и увидел свое отражение в мокром от слез кафельном полу. Искаженное, жалкое, сломленное.       Он был один в этом стерильном туалете. Фонтан был из его собственной блевотины, а вместо статуи он сам обнимал холодный фаянс. И ему все еще было невыносимо больно.