Как смеется Шут

Он был плохим другом. – Что ты, блядь, сделал? – Несмотря на то, что Эл был ниже, сейчас он держал его за горло и ударял о стену. Рома устало закрыл глаза. А кем же была Ви? Почему на ее руке набиты такие же татуировки, как у Эла? Цифра «VII» никак не выходила из головы. У Эла на фалангах пальцев была выведена точно так же римская «XIII». Рэй даже почувствовал ревность. – Ты исчез в ту же минуту, когда взорвалась машина Аи. Тебя нигде не было и явился лишь под утро. Тебе лучше начать говорить, если не хочешь сдохнуть. Да, Рэй был плохим другом. Виолетта ночью ему это доказала, проведя черту. Отказавшись от него. Все решила за них обоих, отомстила той же монетой, как и он поступил с ней в психбольнице. Нашла его пять лет спустя и поставила на место, ткнула носом в собственное дерьмо. «Больше не нуждаюсь», – сказала его бывшая подруга. Так звучит точка невозврата. Которую ему уже не пересечь. Ви отреклась от их дружбы. От всех данных обещаний. Перечеркнула его имя в своей жизни и ушла. «Ты потерял ее», – сказала она в образе Виктора на стадионе, когда дала карту. И явно дала понять, чтобы он не шел за ней, чтобы не искал ответы. Из-за того, что Рома ослушался, чуть не пострадали его товарищи. Друзьями он бы их назвать не посмел. Из него в принципе был хреновый друг, поэтому злость Эла была полностью оправданной, только подтверждая это. Машину уже не вернуть. Очень-очень дорогую машину. У Рэя не было столько денег, чтобы возместить ущерб Аи. На месте Эла он бы тоже его убил. Может, поэтому и не сопротивлялся, потому что понимал, что Эл просто защищал Аи. А Рома Ви. Пока все не выяснит. Его сосед был социопатичным и нелюдимым, в отличие от Ромы. Но Рэй почему-то сразу проникся к Элу симпатией, когда его только заселили к ним в комнату. Мало разговаривает, мало ест, личных вещей с трудом наберется даже на один легкий рюкзак. Рома был из бедной семьи и тех, кому приходилось в жизни тяжело, замечал сразу. Места в пятом общежитии выдавались только студентам экономического факультета близлежащего ВУЗа. Эл же, хоть и называл себя первокурсником в прошлом году, на деле таковым не являлся, потому что он не учился, и Рома это быстро понял, но вида не подал, что знает. Он и сам попал в это общежитие нелегально. По одной простой причине: потому что это единственное здание в городе, которое располагалось напротив психиатрической лечебницы, где они лежали с Ви. На учебу ему приходилось отсюда добираться на общественном транспорте, так как медицинский ВУЗ находился далеко. При заселении Рома солгал коменданту, что места в общежитии для медиков закончились, и договорился платить вдвое больше за свое проживание. Психушку закрыли четыре года назад, сразу же после того, как Рэй вернулся в Пагубу, а чуть позже узнал о смерти Ви. Вся его затея была абсолютно напрасной. Сейчас бывшее медучреждение было огорожено под снос, и до встречи с Виктором Рома ни раз жалел о своем решении поселиться здесь. Но Виолетта жива. И он просто так ее не оставит. – Кого ты покрываешь? – Эл читал его, как книгу. То, что они знали секреты друг друга, не делало их друзьями. Вряд ли был хоть один человек, которому бы Эл доверял. Этим летом, после окончания учебного года, они вдвоем жили в родительском доме Рэя в поселке. Единственное наследие, которое у него осталось после всех трудов и наград – этот старенький деревянный дом. Отец умер, пока Рома был в отъезде, и узнал он о его кончине незадолго до известия о смерти Ви. Его не было всего год, но столько всего произошло. Мама, как выяснилось, вышла замуж за богатого иностранца и улетела в другую страну. По возвращении в родные края Роме уже исполнилось девятнадцать, так что, логично, что дальнейшая судьба сына ее не интересовала, собственно, как и до этого. Мама предоставила ему дом. И с тех пор, как они с отцом положили сына в психушку, они не виделись. Рома никогда не жалел, что несмотря на заработок, собственного капитала он не имел, потому что все отдавал родителям. Но собственное жилье, даже в поселке, было хорошим пристанищем. Особенно, когда на лето общежитие закрывалось. Дом сослужил убежищем не только ему, но и Элу, – парню некуда было пойти. Каким-то шестым чувством Рэй это понимал, поэтому предложил пожить вместе, хотя и не надеялся, что тот согласится. На удивление сосед принял предложение, чем лишь подтвердил Ромины догадки на его счет. Вот тогда-то они оба и были разоблачены. Эл узнал, насколько сломанным был Рэй, а он, насколько Эл. Точно так же он прижимал его летом к стене дома из-за случившегося недоразумения. К ним иногда забегала соседская кошка. Невероятно, но факт: часто она спала с Элом и вообще была к нему привязана. Парень не умел находить общего языка ни с одним человеком планеты, но зато был заклинателем животных, иначе как еще объяснить, что коты и собаки в округе его любили? Но если серьезно, то для Рэя это было показателем и убеждением, что Эл хоть и пугал людей, но животные чувствовали в нем хорошего человека. Он их всегда кормил, разделяя с ними любой кусок пищи и не боялся. Звери это чувствовали. В тот день соседская кошка пыталась запрыгнуть на шкаф, но упала на Эла. Он, конечно же, молниеносно среагировал, поймав пушистую искательницу приключений. Однако Эл не предвидел, что животное начнет впиваться когтями в его кофту, карабкаясь вверх по телу парня от испуга. Одежда задралась, а Рома был рядом и смог увидеть то, за что Эл его потом чуть не убил. Его кожа, – вся, и он имеет в виду, абсолютно вся, – была покрыта шрамами. Настолько ровными, что сложно было предположить, будто Эл упал в колодец со стеклом. Либо его кто-то зверски мучил, либо… И уже после этого случая, пару месяцев назад в общаге, он узнал, что нет. Что Эл наносил увечья себе сам. Рома стал замечать, что с недавних пор Эл плохо спит и все время только на одном боку. А позже, опять же случайно, увидел, что у Эла открылась рана, пропитывая одежду кровью. Как врача раны его никогда не пугали. Но в тот момент, когда Эл посмотрел на нож, Рэй действительно испугался. Потому что понял, что намерением Эла было не угрожать ему, а усилить свою физическую боль. Рэй сделал вид, что ничего не случилось, только достал свои доски-садху и поставил Эла на гвозди. Рома знал о боли, черт возьми, просто все. Даже практикующему человеку будет сложно выстоять на гвоздях долгое время, но Эла перестало трясти, как только семьсот острых гвоздей вонзились в его оголенные ступни. Около часа Рома стоял вместе с ним, пока соседа не отпустило, гадая, что же могло случиться с парнем. Временные сопоставления указывали на то, что все началось, или, правильнее сказать, продолжилось, с появления в общаге Аи. Ведь в прошлом году Рэй этого не замечал за соседом. Но в тот день летом, четыре месяца назад, все было по-другому. Когда Эл понял, что Рома увидел его кожу, он вытащил лезвие из рукава кофты и яростно налетел на него, угрожая, что убьет, если он кому-то расскажет. В довесок Эл тыкнул в лицо Рэю удостоверением об инвалидности. Вот настолько сосед не доверял людям, что уже успел прошерстить дом, найдя козырь против возможного нападения. Реакция Ромы сказала ему все, а точнее ее отсутствие, и Эл отпустил. «Я как ты», – вот, что было в Роминых глазах. Иногда даже пугало, насколько они друг друга понимали. Вот и сейчас у Ромы ускорился пульс после вопроса Эла, но он ничем не выдал свое волнение за то, что сосед подбирается к Ви. – Чтобы покрывать кого-то, нужно быть на чьей-то стороне. – Все так же Рома смотрел на того, кого хотел бы однажды назвать другом. Но Рэй уже давно уяснил, что у вечной дружбы слишком короткий срок годности. – Уверен, что у меня вопросов больше, чем у тебя, потому что ты хотя бы в курсе того, что происходит. – Говоришь, как гребаный буддист, – процедил Эл. – Поэтому и ищу ответы, – не удержался от шутки Рома. – Ты хочешь отомстить за Додж? – Рэй не любил юлить, да и с Элом это было бесполезно. При любом раскладе, рано или поздно, Эл узнает о Ви, она попытается его убить, а Эл до последнего вздоха будет защищать Аи. Поэтому угрозы Виолетты или Виктора не имеют значения. Рэй снова найдет ее. – Я с тобой. Похоже, Эл не ожидал такого поворота. Его хватка ослабла. – Мне дали карту, сказали, что я в каком-то Круге. Я вообще без понятия, что здесь происходит. Отчасти это было правдой. Эл внимал каждому его слову. Рэй сглотнул и продолжал: – Кто-то пытался похитить Аи той ночью, я его так и не догнал и за мной должок. Поэтому возьми меня с собой. Рэй решил рискнуть и открыться Элу, потому что он точно владел какой-то информацией. У них с Ви были одинаковые татуировки и это что-то точно значило. У карт тоже был смысл и у того, что Ви притворяется зачем-то мужчиной. – Мне дали это. – Он достал карту «Шута», демонстрируя товарищу. После того, как Эльдар его отпустил, Рома не стал даже потирать горло. Настолько боль была для него привычной, что больше не представляла угрозы для центра его воли и сознания. – Когда разбили окно в танцзале, к камню была прикреплена такая же карта. Что им нужно от Аи и от меня? Эл о чем-то думал и желваки на его челюсти задвигались. Он злился? Но точно не на Рому, потому что его мысли были где-то далеко. – Мы все выясним вместе. Я иду с тобой. По иронии судьбы сейчас Эл был единственной ниточкой, связывающей его с Ви. – Я не знаю, о чем ты, – равнодушно произнес Эл, глядя ему в глаза. Но Рэй знал, что стоящий перед ним парень был чемпионом по вранью. И он так же знал, что это было всего-навсего его самой сильной защитой. – Мне нужно на турники. – Хорошая попытка, – Рэй пошел за ним. – В прошлый раз ты сказал так же и пропал на три дня. – Рома начал загибать пальцы: – Угодил за решетку, перешел дорогу авторитетам города, но хоть вернулся не с пулевым ранением как до этого. – Да ладно, – отмахнулся Эл, – тебе же лучше. Практикуйся на мне, док. Говнюк. Рэю пришлось тогда его зашивать. Сосед вернулся весь в земле, будто только что вылез из могилы и с двумя пулевыми ранами. – Тогда я тебе буду полезен и нужен, не так ли? – Не нужен. Конечно. Из общежития парни вышли на улицу, Эл действительно пошел на турники. Что ж, Рэй его понимал, у каждого был свой способ подумать. У Рэя это была йога. – Ну так, каков план? – Ты не отстанешь? – Ненавижу быть в неведении, – помотал Рома головой. – Что ты знаешь о картах? – Лишь то, что это другие. – Это все, что он ему сказал, продолжив трюки. Другие карты? Значит, есть еще? Может, это какой-то культ или новые банды в Пагубе? Вопросов становилось только больше. – Сегодня в городе что-то будет, – Эльдар перешел к делу, когда закончил сальто и сел на турник. – Кажется, это по твоей части. Взяв от него протянутую визитку, Рэй прочитал: «Салон японских татуировок». – Скорее уж по твоей, – кивнул он на шею Эла, покрытую цветными рисунками. – Там есть клуб внизу. Это что-то вроде тематической вечеринки в восточном стиле по пригласительным. – Поправочка, в Японии синтоизм, – Рэй замаскировать свою улыбку шуткой, ведь Эл берет его с собой. – Да пофиг, все равно что-то на буддийском. Раздобудь маску. – Костюмированная вечеринка? И что там будет? – Ты пойдешь внутрь по приглашению, я раздобыл только одно. А я проверю все снаружи. – Я буду приманкой? Эл пожал плечами: – Тебе это по зубам. – Только одному из нас пули ни по чем, – так же саркастически бросил Рэй. Такое событие, у-у-у, нужно сходить в душ. *** Пять лет назад. Он давно уже перестал замечать боль, глушил ее препаратами перед выступлениями. Он давно уже плохо спал из-за того, что тело ломило после тренировок. Сколько раз Рома падал с высоты – не сосчитать. Но каждый раз после побед он улыбался. Эти несколько минут выступления и эйфория от оваций стали для него тем, что он называл для себя жизнью. Только в эти минуты он мог не думать о том, что его ждет после или чего стояли его труды до этого. Так было, пока во время трюка на брусьях у него не вылетел плечевой сустав. Он попытался зацепиться ногами, как делал множество раз в таких случаях, но у него уже началось разрушение голеностопа и ухватиться не получилось из-за боли. Рома упал во время выступления на сцене Пагубы. Высота была небольшой, но с его повреждениями тела этого было достаточно, чтобы межпозвоночная компрессия выдавила уже имеющуюся грыжу настолько, чтобы сдавить спинной мозг. Самые больные люди – это спортсмены. Феноменальные способности, благодаря чудовищной дисциплине и тренировкам, ради минуты славы и зрелищности, когда весь мир замирает, глядя на то, как акробат переворачивается в воздухе. Но в тот день мир замер, когда он упал и не поднялся. Очнулся Рома только в больнице, где ему сразу же огласил список диагнозов, но его после пробуждения волновало лишь одно. Он не чувствовал своих ног. Слова врача в ту минуту прозвучали для него как приговор. И для его родителей тоже. Так он оказался вскоре в психиатрической лечебнице. Здесь в его карте написали «депрессивное расстройство». Рома больше не был известным акробатом и гимнастом, в одно мгновение он превратился в список медицинских терминов, записи в картотеке больниц и сводках новостей. Несколько месяцев о нем трубили СМИ. «Сломанный акробат». «Звезда упала». «Феномен или жертва?». Одна статья была хуже другой. Но Рома, как мазохист, продолжал листать телефон больными руками и злыми словами из соцсетей резать свое сердце. Поначалу он питал надежду, боролся, ведь у него были деньги. Формально у родителей. Но они обеспечили ему здесь уход, особое отношение и привилегии. Вот в виде телефона, например. Через несколько месяцев о нем забыли. СМИ утихли. Соцсети с фанатками тоже. И чем больше Рома здесь лежал, тем сильнее гасла надежда внутри. Вскоре, вторым ударом для него было признание правды, что о нем забыли вообще все. Что родители попросту от него избавились. Они не приходили, не навещали и звонили все реже. – С тобой разговаривать невозможно, – заявила ему однажды мама. Да, он был озлоблен на жизнь, на себя, на них, на всех. – С тобой очень трудно, сынок, возьми себя в руки, ведь жизнь не кончилась. – Поэтому ты и здесь, – говорил ему психолог. – Самостоятельно из тяжелой депрессии выйти практически невозможно. Тебе нужна помощь. Ему нужна его жизнь и его тело. А не эти разговоры. Но врачи только и твердили «невозможно». Рома просто возненавидел это слово! «Ты больше не сможешь ходить». «Ты уже никогда не выполнишь трюки». «Со спортом покончено. Сцена для тебя закрыта». Скажите человеку, что он больше не сможет жить как прежде. Скажите подростку, что он ни на что больше не годен. Из-за того, что теперь Рома был прикован к кровати, больше у него не было возможности от себя сбегать. Теперь он мог чувствовать, насколько изношенным был его организм, как все болело. Это какой-то тупой парадокс, но парень понимал, что без тренировок он никто. Они его убивали, но без них Рома погибал еще мучительнее. Двигаясь, боль проходила, а сейчас ему с каждым днем становилось только хуже и хуже. Правду говорят, что движение – это жизнь. С трехлетнего возраста он другой и не знал. Спорт был для него всем. Теперь же у него было столько свободного времени, сколько не было за все семнадцать лет. От этого можно было сойти с ума. И он сходил. Мысли отравляли. Осознания, воспоминания, анализ того, что с ним случилось и из-за чего. И боль. Ее было столько, что смерть казалась просто милосердием. Несмотря на результаты обследований и заверения врачей, что ходить он больше не сможет, все же иногда Рома чувствовал свои нижние конечности. Но это всегда сопровождалось нестерпимой болью в пояснице. Так, что он рвал зубами подушку и одеяло, истошно крича навзрыд. Иногда он кусал себя. Впивался в свои руки, оставляя на них кровавые отметины. На какие-то секунды это работало. Одна боль перебивалась другой. Но потом нервная система лишь собирала все ощущения воедино, усиливая болевой синдром. В такие моменты ему хотелось… Только. Умереть. Просто прекратить уже это раз и навсегда. «Это не излечится. Теперь это с тобой навсегда». Сейчас его окружением были врачи, больницы и больные. И он больше верил докторам, чем в надежду на выздоровление. Потому что в те остальные минуты, когда действовало обезболивающее, его организм находил передышку только, чтобы поспать, а не мечтать, что что-то изменится. Сил у него не было ни на что. Даже дыхание он теперь контролировал, чтобы избежать болезненных ощущений. Он так чертовски устал, что ненавидеть и жизнь сил тоже уже не осталось. Он все решил. Последним пунктом подготовки было – оказаться в изоляторе. Рома попал туда тем днем, когда подставился за Виолетту, солгав. Ему больше не было смысла жить. Он был безвозвратно сломан. Рома и раньше падал, сколько чертовых раз падал, когда оттачивал трюки. Когда перематывал пальцы пластырями, потому что мозоли никогда не проходили. Он стирал их в кровь снова и снова, когда хватался за кольца, за козла или брусья. Перед тем, как все сделать, по его лицу скатилась одинокая слеза, но он даже стереть ее не мог. Теперь его бесполезные руки могли только цепляться за колеса инвалидного кресла. А из-за артрита и артроза плечевых суставов он их даже крутить не мог и передвигаться самостоятельно. Сейчас Рома собрал свою последнюю волю в кулак, чтобы вытерпеть движение, когда он с собой покончит. Его последний трюк в этой жизни. Финальное выступление, но уже без публики. Здесь зрителем была лишь его злость на этот проклятый мир, на тренера и на самого себя. И его отчаяние. Та бесконечная пустота, которую больше ничем не заполнить, потому что он лишился всего в жизни. Ему семнадцать. Парень без будущего. Калека. Недееспособный. Инвалид. И список названий медицинских диагнозов, которые не помещались даже на страницу. Цепочка его повреждений. Вот теперь он кто. Одни лишь медицинские названия из МКБ-10 и лекарства. Невыносимо. Это все было просто невыносимым. Он был парнем, которого все любили. Его фанаты, судьи конкурсов, девчонки. Одноклассники ему завидовали. Он приходил в любую компанию и одна лишь только улыбка могла сразить всех присутствующих девушек. Не нужно было даже напрягаться. За ним следили, заводили фан-страницы в соцсетях, фотографировали при любом удобном случае. Их лица менялись каждую ночь за последние два года, позволяя ему познавать все прелести полового созревания. Родители тоже его любили. Говорили, что он их золотой мальчик. С девяти лет он начал обеспечивать их, когда Рому занесли в книгу рекордов Гиннеса. Мальчик-феномен. Ребенок трюкач. «Мальчик без костей», – как прозвали его в публикуемых статьях. Он был самым молодым гимнастом-акробатом, который смог выполнить сложнейший трюк «подъем из уголка в стойку на руках и обратно» 202 раза за 27 минут. Человек без позвоночника, который мог гнуться круче любого йога. А дальше головокружительная слава, их семья начала выходить из бедности, он получал деньги и любовь. Отец и вовсе радовался, что можно больше тратиться на выпивку. Он получил столько признания и внимания, о которых даже мечтать не мог. В семнадцать Рома был самым счастливым подростком, которого обожали, которому пророчили великое будущее. О большем даже мечтать было невозможно. Его жизнь была прекрасной и боль казалось небольшой ценой за успех. Но в один момент его связки наконец не выдержали такого количества травм. Он упал, потому что его руки больше уже не могли его держать. Потому что он так и не дал им нормально развиться, заставляя их работать на износ четырнадцать лет подряд, как и все другие части тела, которые тренировал с трехлетнего возраста. Слишком гибкий, слишком худой, слишком много нагрузки, за которыми не поспевал его растущий организм. Он превратился в старика в семнадцать. Он превратился в ничто. Перед последним выступлением Рома думал, что это всего лишь очередное растяжение, но его тело в этот раз сказало ему: «Пошел ты!». – Соединительная ткань больше не держит твои суставы, еще и с твоей врожденной дисплазией. Благодаря спорту он был скелетом, который не могли держать связки, потому что он их растянул до предела. В довесок плечи, голеностопы, тазобедренный сустав и колени были воспалены. В больницу его доставили с черепно-мозговой травмой после падения. Просто потому, что в этот раз он уже не смог подняться, а так, это не первая. И дальше уже список того, что спровоцировало не падение, а стало следствием этого. Только в пояснице у него оказалось четыре протрузии и пять грыж. В шее тоже. Боль была его постоянным спутником. В детстве он часто жаловался на нее, но тренер говорил, что это нормально. И он поверил. Боль настолько вписалась в норму его жизни, что Рома перестал считать чем-то необычным эти сигналы организма после каждой тренировки. И износил весь тот небольшой запас, который был дан ему с рождения, чтобы вырасти и стать нормальным человеком. Жизнь была яркой, полной славы, регалий и внимания. «Этот ребенок просто феномен! Он делает трюки, за которые взрослым дают мастерскую степень!». Но такой несправедливо короткой. – Он поправится? – Жить будет. Но спортсменом уже нет. И вряд ли он сможет уже встать. В голеностопах запущенный дегенеративный процесс, мы можем только облегчать его боль. И он для всех умер. Они оставили его гнить в психиатрической лечебнице, заплатив кучу денег врачам за нестероидные противовоспалительные средства. Из-за трения позвоночных дисков друг о друга у него начался артрит теперь и там. Нервы били тревогу при малейшем движении, даже когда нижняя часть его тела отключалась. Коляска не спасала. От обезболивающих его постоянно тошнило, а их действие неизбежно заканчивалось. Его эластичные суставы в коленях и плечах позволяли ногам и рукам гнуться во все стороны. Легкость детского тела давала ему вставать на руки. Тренируя баланс и координацию, он пришел и к силе. Но ее всегда было недостаточно. Его организм не успевал развиваться. В пубертате Рома слишком быстро вытянулся. И без того диспластичное тело, которое насильно тянули, уже не могло его обслуживать. Ни его вес, который начал расти с подросткового возраста, ни тем более трюки. Это было неизбежно. И лежа бесконечными ночами в своей палате, Рома это понял. Сложил всю вереницу причин, которые привели его сюда. Отец назвал его неудачником, когда поместил Рому в психушку, списав как ненужный материал, и ушел. С тех пор он его не видел. У Ромы было много болезненных минут, которые тянулись часами, чтобы суметь понять и это тоже. Еще больнее было признать, кому именно отец говорил эти слова. И пора была просто кончать со всем этим. Тайно он заплатил местному «дилеру» за таблетки – Лене. Девушка даже не подозревала, что Рома собирался сделать. Из психушки лекарства сбывались на черный рынок, кто-то из пациентов продавал свои рецепты, чтобы люди Пагубы могли получить заветные психотропные препараты и свою дозу эйфории. Наверняка Лена подумала, что Рома хочет тоже просто закидываться таблетками ради кайфа. Оплаченный товар девушка спрятала в изоляторе. Попав туда, Рома дождался ночи, чтобы проковырять в тканевой поверхности стены незаметную прорезь в зазоре чуть ниже уровня кровати и вытащить лекарства. Разноцветные пилюли – последняя радость в его бесцветной жизни. Один глоток и все закончится. И Рома это сделал. Он все ждал и ждал… Пока не почувствовал, как начали неметь руки. Как голову заполнил туман, ему захотелось спать. Но, черт возьми, насколько же отвратительно вот так умирать. Его тошнило. Голова ужасно кружилась. Он даже не понял, как упал с коляски. «Просто немного потерпи. Это последняя твоя боль, обещаю». Вот только, почему ему даже после смерти больно? Его желудок скручивало в болезненных спазмах. Дышать. Он не мог дышать. Мозг не соображал из-за темноты в голове, и не мог понять, что у него есть чертов нос, который это делает. Потому что Ромин рот был чем-то занят. Язык был таким тяжелым и не слушался. Все так путалось. – Эй, очнись. – Ты и в Аду меня нашла? – Да, мать твою дери! Ты думал, я не приду петь тебе и надоедать, глупый ты Лань Ванцзы. Неужели смерть звучит как голос девушки с синими волосами? И даже там она достает его этими своими дунхуа. Действительно Ад. – Пей, сейчас же пей еще, блядь. Так черти в Аду ругаются матом? Но почему это звучит настолько реально? – Потому что я не дам тебе сдохнуть, придурок! Должно быть, он сказал это вслух. Ощущения были слишком настоящими, а это значит, что он не умер. Просто отключился. Теперь понятно, почему он не мог дышать, – Виолетта пихала ему пальцы в рот. Больно. Да, блядь, он точно не умер, потом что его телу было больно. Опять. Снова. Его живот выворачивало. Слезы лились, потому что его спина болела. Его внутренности болели. Его голова снова была на грани отключки. – Пей! – кричала девушка. Когда его в очередной раз вывернуло, он смог сквозь слезы увидеть ее. Черт, голос у нее был такой злой, но вот лицо… – Почему ты плачешь? – Потому что ты выглядишь просто ужасно. У тебя была пена. Я… Я думала, ты умер. И Рома рассмеялся. Впервые с тех пор, как сломался. Впервые с тех пор, как боль стала его жизнью. Виолетта лупила его ладошкой, он морщился от пронзающей боли, но она плакала и это выглядело так противоречиво и забавно. «Ужасно». Она правда это сказала? Никто и никогда из девушек ему не говорил такое. – Мне больно. – Мне тоже, – но Ви говорила о чем-то другом, ее взгляд сиял как тысячи разбитых звезд в ночном водоеме. Словно жидкие кристаллы. И Роме захотелось до нее дотронутся. Он смахнул слезу с щеки Ви. – Обещай, что больше так не сделаешь. Обещай, что никогда… никогда больше не будешь себя убивать! – Пообещаю, если ты перестанешь меня бить. Потому что мне правда очень больно. – Я думала, ты ничего не чувствуешь, ну… что ты парализован. – Я чувствую слишком много. Похоже, у Ви у самой закружилась голова от всего произошедшего и увиденного. Она держалась руками за виски и едва дышала. В этот момент он окончательно пришел в себя. Теперь уже Рома испугался за нее. Как же легко можно забыть о собственном горе, когда в помощи нуждается кто-то другой. – Эй, – позвал Рома ее хрипло, в горле саднило. Ответа не было. Казалось, Виолетта впала в ступор. Глаза открыты, но она как будто была не здесь. – Эй, – еще раз позвал Рома. – Что с тобой? Через несколько минут девушка пришла в себя и посмотрела на Рому так, словно впервые видела. Не дав ответа, она выбежала из изолятора. Рома мог только, как в застывшем кадре, видеть ее последний брошенный взгляд. В нем смешались ужас и отвращение. После неудачной попытки суицида, он не впал в состояние ангедонии. Нет, его мозг сосредоточился только на одном. Зацепился за этот взгляд. Видел его в темноте, отпечатал на обломках погребения своей уставшей души. И разгадать его стало освоением нового трюка. Когда так сложно, что ты идешь на еще один подход, зная, что снова упадешь, опять будет больно, но еще больнее не понять, как его выполнить. Потому что твой мозг занят решением этой задачи, тело не понимает, что от него хотят, ведь в голове еще нет связки для нового движения. С Виолеттой же наоборот. Тело знало что-то, чего никак не мог понять его разум, и толкало Рому вперед и к ней, давая резервы для нового дня. Больше жизнь уже не казалось отрезком, она резко превратилась в линию. Ви стала его темным ангелом. Той, кто не дал ему отправиться на тот свет. И Рома не понимал, почему это стало его новой точкой отсчета. Но сегодня он впервые, с тех пор как сломался, проснулся с улыбкой. Боже, эта девчонка не выходила из головы ни на секунду с момента появления в психушке. А после того, что она сделала, когда он был в изоляторе, тем более. И после вчерашнего тоже, когда она наконец дала разгадку на его вопрос. Когда нашла его на полу коридора после того, как Рому опрокинули пациенты. «Ты заставляешь меня это чувствовать. Заставил тогда… Чувствовать себя слабой». В ее взгляде была не ненависть вовсе из-за того, что он хотел себя убить, как Рома думал, а страх. Но чего боялась Виолетта? Умывшись, Рома даже пригладил кудри. Вид у него был, конечно, не самый приглядный. Но он и не хотел, чтобы девушка влюблялась в него. Впервые за всю жизнь Рома испытал желание просто с кем-то говорить. И надо же было выбрать самого сложного собеседника из всех людей планеты. Впрочем, выбор у него тут был невелик. Из всех сумасшедших он избрал именно ее. Ту, что была безумнее остальных. Она отличалась тем, что была до ужаса, как раз-таки, умной, но, в то же время, с ней точно что-то происходило, и вряд ли это было просто депрессией, как у Ромы. Ее настроение постоянно менялось и никогда нельзя было угадать, с каким она сегодня проснулась. В один момент Виолетта была самоуверенной стервой, а в другой пряталась от всех так, словно бы даже чужое присутствие ее могло убить. Она сказала, что от нее тоже избавились родители. Да уж, все неугодные попадают в «желтый дом». Увидев ее утром в столовой, Рома не отвел взгляд. Виолетта же сделала вид, что не знает его. «Ну точно стерва», – усмехнулся про себя Рома и продолжал в упор смотреть на нее. Провоцировать. Поставив стакан, Ви уточнила у повара, можно ли ей получить какао без молока, на что ответ был отрицательным. Не любит молоко? Так и было, девушка налила себе воду, украдкой взглянув на Рому, и прошла за столик, чтобы продолжить завтракать. Почему он никогда раньше не позволял себе к кому-то чувствовать неприязнь? Его учили быть другим, воспитывали хорошим и правильным. Покладистым. Тем, кем легко управлять. Кого легко дрессировать. Поэтому Рома делал все, что ему говорили. Столько терпел, превозмогал боль и усталость, не осознавая, что он был всего лишь ребенком, которого использовали. Может, из-за того, что он теперь это понимал, эти чувства стали вырываться из него, а, может, Виолетта была катализатором для них. Но в любом случае, своим непредсказуемым поведением Ви заставляла его лишь сильнее желать разгадать ее, хотеть правды. Вообще хоть что-то хотеть. Почему-то его поступок задел ее за живое, и как же он ее ненавидел за это. За то, что она оказалась там, за то, что спасла. Но и остановиться не мог, и отговорить себя обращать на нее внимание тоже. Как же просто, оказывается, быть собой, когда человек знает твои худшие проявления. Ты не сможешь стать для него еще хуже, разочаровать или обмануть ожидания. Для Виолетты он был полностью открыт, оставшись без всех щитов. В изоляторе Виолетта видела его в самом отвратительном свете. Но она была единственной, кто узнал эту его сторону, – темную сторону, – и не попыталась переделать. В отличие от его родителей, прессы, фанатов и докторов. Она не знала его как любимчика публики и парня, подающего большие надежды. Не знала того Романа Ижевского, с идеальной журнальной улыбкой и детским желанием, чтобы его все любили. В мире лжи, в котором он вырос, она была единственным явлением правды. Провокационной, противоречивой, но до болезненных внутри ощущений живой. У него до сих пор все пульсировало в месте ее укуса на шее. Виолетта продолжала его игнорировать так, как будто не было вчера никакого разговора о возможной дружбе. Что ж, может, на нее так действуют таблетки? Хотя она и в первый день появления здесь выглядела похожим образом, пока не воткнула нож в руку Лене. Неужели пребывание в психушке ее сломило? Или все же седативные? Был только один способ это проверить. И Рома не нашел ничего лучше, кроме как следить за ней и выводить из себя. А что? Сама виновата, что спасла его. Правда, найти ее в коридорах больницы было тем еще квестом. На женский этаж мужчинам подниматься было запрещено. Она его избегала или дело было в другом? Но все же ему представилась возможность ее наконец-то увидеть. Для них часто проводили лекции, приезжали благотворители или кто-нибудь из администрации города, – такие мероприятия были обязательными для посещения. И, судя по недовольному лицу Ви, медбрат привел ее в общий зал насильно. Лекция уже давно началась, поэтому свободных мест не оказалось. – Потрясающе, – услышал он, как пробубнила девушка, не желая оставаться здесь ни минуты и ища способы ретироваться. Однако медбрат продолжал стоять возле выхода и ей пришлось сдаться. Скрестив руки на груди, Ви нечитаемым взглядом уставилась на сцену, но было видно, что ей глубоко все равно на те обещания, которые предлагают специалисты для их лечения. Вот и момент. Рома не стал его упускать. Подкатившись сзади, он врезался в нее коляской. Виолетта не успела среагировать, точнее, он даже не дал ей шанса это сделать. Ноги девушки подкосились, как только коснулись коленок Ромы, и он притянул ее к себе, усаживая на свои бедра. От ее веса Рома почти ничего не почувствовал. Сегодня был тот день, когда у него была фаза онемения. Ви хотела возмутиться, но прикусила язык, чтобы не привлекать внимания пациентов и лекторов. – Стульев все равно нет, – проговорил он тихо ей на ухо. Синие волны волос щекотали его губы и рассыпались каскадом на его груди, но Рома не удержался, вдохнув их запах. Виолетта пахла апельсинами. Как канун Нового года, как предвкушение праздника и чуда. И его футболка потом будет еще долго хранить запах этой девушки. Больше он уже не вслушивался в слова лекции, только в их дыхание. Его и ее. И улыбался, потому что ей некуда было деваться. Всем своим видом Ви источала протест, но продолжала оставаться на нем. – Засос от строптивой поклонницы? – спросила она как ни в чем ни бывало. Издевается. Но Рома усмехнулся. Было забавным, что Виолетта задала свой вопрос с нескрываемой ревностью. Так, словно не сама вчера кусала его. Как в замедленной съемке Рома фокусировался на линии ее шеи, на том, как Виолетта облизнула губы, как поднимались под лямками черного топа ее ключицы от каждого вдоха. И как тепло она ощущалась на его больном теле, о боли которого он забывал, пока фокусировался на ней. – Только не ерзай, – поддразнил он, ожидая очередной дерзости в ответ. Но Виолетта сидела на его коленках, натянутая и напряженная, как струна. И такое участие с ее стороны его укололо. Не этого он ожидал, не этого добивался. Не сочувствия. А все равно, совершенно безвозвратно Ви стала его наваждением. Он же стал тенью ее тени. После лекции Виолетта перестала посещать занятия, не выходила на прогулку и за редким исключением появлялась в столовой, чтобы поесть. Опять избегала его? И это его мучило. В один из вечеров, когда Ви вышла на ужин, он перегородил ей путь. Колеса притормозили прямо перед ее стопами в резиновых сланцах. – Я тоже хочу в кружок к тому старику в красном халате. По каким днями и во сколько? – Рома не нашел другого предлога, чтобы обратиться к ней. Да и думал, что девушка вспылит из-за того, что Рома решил проводить с ней время. Но глаза у Ви были потухшими. Губы она крепко сжимала, как если бы поклялась, что больше никогда не заговорит. Такой мимический жест причудливо делал ее лицо еще больше похожим на детское. Упрямство и милота. Роме почему-то стало больно. Она могла бы посмотреть на него, как на идиота, который может спросить о расписании занятий у медперсонала, но Ви не наградила его даже презрением и обошла коляску. Да что с ней? У нее реально заторможены когнитивные способности? Может, она его вообще не понимает? Но взгляд у Виолетты не был стеклянным. Скорее, убитым, безразличным даже, и за этой пеленой он видел печаль. Уж Рома-то со своей суицидальной тяжелой депрессией знал, что скрывает такая маска. И Виолетте ведь как-то удалось вывести его при этом из анабиоза. Значит и он сможет. – Может, скажешь мне, какой рукой ублажаешь себя ты, детка? Кто-то засмеялся, услышав Рому. Все сейчас смотрели на Ви, которая нещадно терзала свои губы. Его обольщающие речи всегда действовали на девушек. Обычно он был неотразим, но трудно строить из себя мачо, когда ты инвалид и убит жизнью. Сейчас только Виолетта заставляла его несчастное сердце биться и гнать кровь по венам быстрее. Двигаться его разорванным мышцам и связкам, шутить, язвить, просыпаться по утрам с ожиданием их встречи. В его голосе звучала издевка, и Виолетта это уловила. Чтобы быть крутым, он выбрал злиться. На нее. Виолетта была колючей, и каждый раз их столкновение причиняло боль. Физическая боль его убивала. Эмоциональная делала живым. У этого парадокса даже был цвет, и Рома знал, что – синий. Цвет атласной ленты в волосах девушки по имени Ви-о-лет-та. Он узнал ее имя еще в первый день появления здесь новенькой пациентки, подглядев врачебные записи. – Зачем мне пользоваться руками, если твой язык на нужном уровне? Ауч. – Плохая девочка, – усмехнулся парень, упиваясь вызовом в ее глазах. Только она могла не относиться к нему как к инвалиду и видеть при этом его боль, не связывая их между собой. Заставляла смеяться над своим недугом, а не сокрушаться от отчаяния. – Все для тебя, солнышко. – Она снова стояла перед ним живая, дразнила, реагировала. – Ты без меня жить не можешь, да? Занятие будет сегодня. С тебя цветы. Научу тебя, бестолкового, как обходиться с девушками. – Это не я начал с интима. – Конечно, потому что у тебя его нет. Сучка. Она сложила губы в сердечко и чмокнула воздух, отправляя ему поцелуй, будто только что заделалась для него в гуру по обольщению. – Будешь моей первой? – Только если никто тебе не даст, то так уж и быть, по-дружески придется спасти твои посиневшие яйца. Господи, она просто сумасшедшая. Но Рома не смог сдержать смеха. – Так мне цветы приносить для свидания или мы все же друзья? Или, может, что-то, что в вазу не поставишь, потому что оно и так уже стоит? Что он несет, да еб твою мать. Но они оба еле сдерживали смех. – Ты о своем самомнении? Если бы оно стояло, то превзошло бы уже Бурдж-Халифа.[1] – Так я могу тебе его показать, даже ехать не придется. И ему пришла шальная мысль, что он хочет и правда отправиться с ней куда-нибудь и почему бы не в Дубай? Посетить все страны мира. Разговаривать с ней обо всем на свете. Видеть в ее глазах блеск и вызывать эту улыбку, которой она одаривала его сейчас. Даже если при этом его занесут в книгу антирекордов какого-нибудь Асеннига[2] как худшего юмориста с самыми тупыми шутками. – Цветы сначала принеси! Порадуй своего друга, который однажды спасет тебе жизнь. – Мои яйца. – Ага, мечтай, когда будешь удовлетворять себя. Черт, и в какой момент с ней стало так же легко, будто она его «кореш»? Эта девчонка даже юбок не носила, так что только длинные синие волосы выдавали в ней женственность. Она была угловатой, слишком худой, с андрогинными чертами лицами. Ну, за исключением этих припухлых губ, которые минуту назад послали ему поцелуй, сравнимый с температурой Плутона[3], а сейчас наконец-то улыбались. Соблазнительная подружка, значит. Что ж, он вполне мог бы дружить с этой безумной. В психушке было скучно. Его жизнь потеряла смысл. И она была единственной, кто не обращался с ним, как со сломанным. И, кажется, Рома уже не сможет прожить и дня без этих подколов между ними. С ней он, наверное, впервые за всю свою жизнь, чувствовал себя обычным подростком. Легким, беззаботным, безответственным. Тем, кому не нужно было нести на своих плечах чужие ожидания или сражаться с болезнью. Он был просто парнем, который мог смеяться от неловких шуток, и каждый раз замирать, когда удавалось рассмешить девушку. Чем больше он узнавал ее, тем интереснее ему было наблюдать за ней. Например, он заметил, что Виолетта легко приходила в ярость от несправедливости. Ее любимой едой были сладости, и она могла прожить только на них весь день. А речи монаха о том, что нет ни добра, ни зла в ней вызывали интерес. Как и любой подросток девушка впитывала то, что могло объяснить ее взгляды на мир и дать интерпретацию чувствам. Что же до него, Рома находил свои ответы через эту инопланетянку. С момента появления здесь больше месяца назад Ви показала ему то, насколько он впал в состояние жертвы. Он был больше никому не нужен. Себе-то не нужен. Но с ней стал оживать. – То, что с нами случается, нас не определяет, – говорил монах в красном одеянии, пока они играли в шахматы на буддийской лекции. Виолетта его все время выигрывала. Он ведь не был гением, – Рома был спортсменом. Взглянув на противницу, которая только что объявила ему «шах и мат», он взял своего поверженного короля и пробормотал: – Самая слабая и бесполезная фигура. Такая же, как и он теперь. – Определяет только лишь отношение каждого из нас, – слышал он краем уха. – Ты что! – Виолетта отобрала у него короля. – Без нее не было бы смысла в игре. Чем больше Рома разговаривал с Виолеттой, тем больше выходил из депрессии. От помощи психолога он отказывался, таблетки не помогали. Но с ней он не боялся говорить. У нее не было на него никаких надежд, заинтересованности или любой другой связи между ними тоже не существовало. Пациентка из «318» палаты была просто девчонкой, со своими тараканами, которая ни разу не упрекнула его в малодушии. С изолятора она никогда не заговаривала о том, что Рома пытался сделать. Ви очень умело изображала, что ничего не было и не случилось. А он зря переживал. После ее признания, что тогда Ви испугалась, стало все проще. Это была та ее человеческая сторона, которую девушка никому не являла больше. Наверное, поэтому Рома носил сокровенное знание о новой подруге и был благодарен, что она тоже открылась перед ним в своей уязвимости. Хоть он так и ничего о ней не знал пока, им все равно удалось найти общий язык и совместные занятия. – Мы можем сыграть еще партию, и я тебе докажу обратное. Как видишь, мой король всегда цел, – помахала она фигурой перед его лицом. – Хочешь, чтобы я проиграл? – Хочу доказать свою точку зрения. – Это одно и то же. – Нет, если твой взгляд на вещи меняется и идет тебе на пользу. Стань моим интересным противником, чтобы я не умирала со скуки в этой больнице. – Вижу в этом только твою выгоду. – Да брось, тебе со мной ве-е-е-село, – пропела Виолетта и выстроила шахматы на доске. – Ну справедливости ради, в случае войны я бы предпочел оказаться на твоей стороне. – Хороший мальчик, – подмигнула она и улыбнулась, отчего у Ромы в груди потеплело. – Самая сильная фигура – это ферзь, а король – самая недооцененная. – Когда вы победите свой ум, вас никто и ничто не сможет победить. Ни смерть, ни болезнь, ни расставания, – доносились слова буддиста. – Быть королем – это быть тем, ради чего идет игра, – Виолетта атаковала ферзем, но начала отступать, когда за воображаемого противника выступила в ответ. – Его сила – это дух, который заставляет бойцов сражаться за этот дух, то есть за идею. Сначала пал ее конь, а следом и ферзь. Зато король сделал «шах» чужому ферзю. И мат, потому что, пока Ви жертвовала своими солдатами, ее король свободно прошел к врагу. – Когда вы решили, что в этом мире вам что-то принадлежит, вы уже себя ограничили. – Вот, слышишь, – подняла палец вверх Виолетта, – монах дело говорит. Быть королем, который создает смысл вместо власти – это свобода. За таким королем идут не из страха. И сам он тоже тогда не боится ни проигрыша, ни смерти, потому что все они равны перед идеей. – Это называется фанатизм. – Нет, это называется контроль без контроля. Взглянув на девушку, улыбающуюся своей победе, Рома подумал, что взросление – это делать свой мир шире. Что у вещей нет какой-то одной стороны и определения. У них очень много граней и все зависит от стороны смотрящего. Наверное, вот, что имел ввиду Кант, говоря о вещи в себе. О том, что только смотрящий дает значения вещам, и это никак не касается их сути. Так Виолетта никогда не смотрела на Рому как на инвалида, и этим ненароком заставляла его сомневаться в объективности окружающих. Побуждала внутри чувство видеть себя иначе. Не надежда, но что-то другое – намного и гораздо сильнее. Вера. На его айфон пришло уведомление, прерывая размышления и слишком затянувшуюся паузу, пока он неосознанно разглядывал свою новую подругу. Рома даже прочитать не успел оповещение, как Виолетта вырвала из его рук смартфон: – У тебя что, есть телефон?! Черт, спалился. Ведь пациентам выдавали их мобильники только по субботам на час. – А что мы тогда тут торчим?! Скорее идем на наше место смотреть «Корзинку фруктов». – На наше место? Корзинку фруктов? – Рома ошарашенно смотрел на поднявшуюся и чересчур воодушевленную девушку. – Да, там на верхнем этаже никого нет, мы же встречались уже возле подоконника помнишь? Точно. Когда она накричала на него, чтобы больше не попадался на глаза. – И что мы будем делать? – Смотреть аниме. Я ради тебя включу сначала. До госпитализации сюда я успела посмотреть всего парочку серий. – Ну если прям ради меня, – совершенно потерянно произнес Рома, не понимая, как ему реагировать. Ведь, кажется, у него, и правда, впервые появился друг. *** Стоя под струями воды, Рома опустил взгляд. Ссадины от кастета щипали, но при воспоминании о том, как Ви касалась его, он возбудился. – Да бляха муха, ляг обратно. Закусив губу, Рома начал медитировать. Ви вчера сбила нахрен все его настройки. Буддизм учит, что контролировать можно все, когда отпускаешь контроль. Вот только, для ума это слишком страшно, потому что, когда отпускаешь, начинается безумие. Оттого и так сложно. Идти за ней тоже просто безумие. Но он пошел. Под тату салоном скрывался целый клуб. Стробоскопы слепили глаза, пока Рэй пробивался сквозь толпу наряженных танцоров. По дресс-коду все были в масках. На нем была – Шута. Приманка, так приманка. Пусть Виолетта узнает его. Он этого хотел. Хоть маска и отличалась от хэллоуинской. В этот раз она была полностью белой с черными треугольниками на глазах, черной точкой на носу и нарисованной улыбкой. «Милая, ты сама дала мне карту ”Шута”». Кто-то был в уродливых масках Синигами[4], другие же в нейтральных белых, либо как у анбу из «Наруто» с мордами животных. Как среди всего этого зверинца найти Ви, он не имел ни малейшего понятия. Но Эл был прав. Что-то здесь нечисто. Похоже на тайное сообщество или что-то вроде того. Было даже дико осознавать, что в Пагубе существовало такое. Как верхушки допустили это? Если только не поощряли… Его внимание привлекли громкие возгласы. Рэй проследовал в смежное помещение и его взору открылся ринг. Вокруг собиралась толпа, видимо, вот-вот начнется бой. Рэя это заинтересовало, и он подошел ближе. Зазвучали барабаны и струнные, будто сейчас будет какое-то посвящение или обряд. Японская речь зазвучала из динамиков. Утробно и зловеще. Рэй, естественно, ни слова не понял. На ринг вышел парень в маске и в белой экипировке. Толпа его приветствовала. В руках у него был бамбуковый меч. Откуда-то сверху спрыгнул другой человек. Он ловко и бесшумно приземлился. Тоже в кимоно с щитками, но в черном. Это кендо? Правда, вместо обычных защитных масок с металлическими прутьями были такие же ужасающие как у посетителей клуба. У спрыгнувшего парня маска была черной с маленьким белым рогом на лбу и большим сбоку. Выглядело зловеще, даже с расстояния Рэй чувствовал его силу и настрой, словно они не собирались драться на бамбуковых мечах, а на настоящих. Представление вызывало восторг у публики, и они поощряли шоу свистом. Противники поклонились друг другу. – Да начнется бой, – объявил кто-то. – Хадзиме![5] Раздался удар скрещенного дерева. И внутри у Ромы что-то щелкнуло. Так знакомо. Его мышцы сразу же напряглись и тело непроизвольно приняло стойку. Бой. Спорт. Падение. Бой. Его кожа покрылась мурашками. Все спортсмены были одержимыми. Зависимость от движения, от ощущения силы. Толпа сейчас смотрела, как завороженная, за происходящим, потому что сила всегда привлекает. Да, она может пугать, отталкивать или вызывать восхищение и удовлетворение, но точно не оставляет равнодушным. У этого зрелища были свои цели. Судя по дорогим классическим костюмам на гостях, здесь собрались «шишки» города. В чьих-то позах читался страх, но любопытство не позволяло отвести глаза. Кто-то, развалившись на кожаных диванах, наслаждался, будто через бойцов ощущал собственную власть. Возможно, здесь гнев для всех становился легальным. Такой же эффект дают рок-концерты. Скромные в жизни люди, часто тревожные интроверты, на концерте становятся одержимыми энергетикой исполнителей и ревущих басов. Толпа начинает двигаться, как живой организм, поэтому невольно начинаешь это делать сам, чтобы не упасть и наконец расслабляешься. Рэй был на рок-концерте год назад, потому что они говорили об этом с Ви. Именно она рассказала ему о таком эффекте толпы. В тот день он стоял возле сцены, слушал «Волкодав» группы Люмен и думал о ней. Тогда он считал, что девушка мертва. Мужчины на ринге исполняли свой танец боевого искусства. То замедляясь, то атакуя. Счет был «1:1». Один был крупным, другой совсем низким по сравнению с ним и щуплым, и, все же, сейчас он наступал. Атмосфера возбуждения и одновременного напряжения буквально пронизывала воздух, резонировала вместе с музыкой и ударами мечей. От разливающегося жара по телу Рома невольно вспомнил их последнюю встречу с Виолеттой. Какой она стала красивой, как пахла ее кожа. Даже стоя здесь, он мог почувствовать ее аромат и стыд за то, что тогда застонал и в итоге кончил. Снова переключив внимание на ринг, он быстро понял, что парень в черном защищается от ударов противника, которые тот легко наносил из-за разницы габаритов. Но это все было тактикой, так как парень в рогатой маске искусно и со всей грациозностью восточного воина извивался, смещая бугая к краю ринга, чтобы победить. Ведь суть кендо в том, чтобы оппонент вышел из круга. А потом человек в черном потер запястье… Рэй сразу же ощутил этот восточный запах. Память может воспроизвести абсолютно все, и твое тело поверит. Но в этот раз снова все было правдой. Рэй определенно не сходил с ума, видя везде и всюду Ви. Это была она. Каждый раз она. Даже если расплывалась отражением в омуте его снов. Он уже больше не мог оторвать взгляда от девушки в черном кимоно и черной зловещей маске с рогами. Всего секунду она стояла, словно пантера перед прыжком. Сама холодная решительность и расчет перед ударом. Выпад. И белое кимоно здоровяка окрасилось кровью. А дальше началась настоящая резня. [1] Самое высокое сооружение в мире. Дубай. [2] Гиннес наоборот. [3] -240 градусов. [4] Бог смерти (яп.). [5] «Начали» (яп.).