Как смеется Шут

Пять лет назад. Он нашел ее сидящей на полу возле подоконника на их месте. – Ви, – позвал Рома подругу, но девушка не откликнулась. Глаза у нее были открытыми, поэтому Рома отбросил мысль, что Ви уснула. Может, таблетки? Виолетта как будто впала в ступор. От резких и громких слов девушки, пронзивших тишину коридора, Рома отшатнулся. – Ты чудовище, – произнесла Ви бессвязно. Это было так неожиданно, что даже жутко. «Что? О чем она?». – Ви, прошу, поговори со мной. – Теперь ты будешь сидеть там! Видеть тебя не могу. Ты чудовище! – Эй! – он не на шутку испугался за подругу и уже хотел кого-нибудь позвать. Но какое-то совершенно дурацкое упрямство не давало ему покинуть Ви. К тому же, об этом месте никто не знал, а они здесь тайно проводили вместе время и смотрели аниме. Ви окрестила этот уголок больницы их, поэтому Рома тоже его ревностно защищал. Глядя на состояние девушки, сердце просто разрывалось от того, что Рома не может ей никак помочь. Глаза Виолетты явно ничего не видели перед собой, и Рома почувствовал, как по плечам и позвоночнику пробежала холодная волна ужаса и страха. Такое липкое и знакомое ощущение. Впервые после падения он так сильно чего-то боялся. В психушке его окружало столько психически нестабильных пациентов, но это же Ви. Его лучший друг. Больше всего удручало, что он совершенно не знал, что делать. В список смертных грехов нужно было занести беспомощность. Это же самое отвратительное чувство на свете. И Ви бы с ним согласилась. – Они слышали ее, – бормотала девушка. – Все слышали. – Да, блядь, боже, – выругался Рома, стукнув себя по ногам, потому что даже спуститься не мог, чтобы обнять ее. По тому, как Ви трясло, он видел, что ей страшно. Единственное, что ему сейчас хотелось – это остановить то, что с ней происходило, что бы это ни было. Но с кем ему бороться и от кого защищать ее? Кто такая эта «она»? – Ви, – Рома просто проклинал себя за то, как вымученно прозвучал его голос. «Только не заплачь», – слышал он в голове насмешку подруги. Виолетта всегда была сильной и смелой, и он тоже будет для нее таким. – Ви, я здесь, – получилось уже тверже и мягко одновременно, словно он пытался обнять ее словами и подбодрить. Сегодня была суббота – это день посещений. «Может, к Ви кто-то приходил и так расстроил ее?» – рассуждал про себя парень. – Вот где она, – раздался грозный бас дежурного врача, прерывая сбивчивый поток мыслей и пугая Рому еще сильнее, чем крик Ви до этого. – Черт, – теперь их секретное место было обнаруженным. Быстро подбежав, медбратья надели на Ви смирительную рубашку, как будто в этом была гребаная необходимость. – Что вы делаете? – Рома угрожающе нацелился на мужчин колесами, чтобы защищать друга любой ценой. – Ей нужна помощь. – Какая еще помощь, что вы несете? – хмурился Рома, глядя на них, как на умалишенных. Но Роме не стали ничего объяснять, Виолетту просто утащили в неизвестном направлении. А со скоростью, с которой Рома мог справляться с колесами, крутя их больными руками, никак не удавалось за ними поспеть, поэтому парень быстро потерял их из виду и не знал, куда Ви увели. На ужине ее не было. И сейчас у Ви не депрессивная фаза, чтобы прятаться в палате. Да, он изучал биполярное расстройство после того, как подслушал за дверью, поставленный ей диагноз. Случайно, конечно. Всего лишь несколько месяцев назад Рома узнал о том, что такое депрессия, а про БАР, естественно, ему не было ничего известно. Обладая привилегией пользоваться мобильным телефоном, он ввел в Гугл услышанный термин и ночами напролет читал, что значит расстройство Ви. Это объяснило, почему Виолетта вела себя так, словно страдала от раздвоения личности. У нее были циклические перепады настроения, доходящие до крайних форм. Сначала она такая дерзкая и язвительная, что выносить ее просто невозможно. Но Рома уже привык. Более того, у него, похоже, вообще уже была зависимость от этого. От ее колкого черного юмора. От этих насмешливых губ и молний в глазах. От того, что она проводит с ним время. От ее взглядов на него. От ее улыбок. Но в какие-то моменты, Виолетта будто переключалась и становилась другим человеком. Игнорировала его. В ее карих глазах не было жизни. Она практически не говорила и не выходила к людям. В такие дни Рома страдал. Ему ее не хватало. И он так злился. Злился на Ви и на себя. Поначалу парень думал, что Виолетта играет с ним. Специально отталкивает. Но потом начал замечать, что она не ест и выглядит так, будто плачет каждую ночь. У него у самого была одна из тех фаз, что были у нее. И Рома даже ощущал тепло, что они чем-то похожи и он может понять свою подругу. Между ними и правда было много общего. Но больше, конечно, между ними было различий, чем сходства. Ви его восхищала. Чего только стоило ее представление под песню из фильма «Три метра над уровнем неба». Рома далеко не Аче[1], но все равно осмелился протянуть ей руку и подыграть Виолетте в танце. Ладони до сих пор покалывало от воспоминания, как они кружились вместе и смеялись. Даже на миг он перестал тогда замечать боль в теле и инвалидное кресло тоже ничуть не смущало. Ви стала его обезболивающим вместо того, за которым он стоял в очереди коридора, когда девушка устроила свой протест. Заявила, что она не больная, что они ошибаются. И Рома ее понимал. Так чертовски сильно понимал, что глаза щипало от переполняющих чувств. От того, что она вызывала в нем и дарила своей смелостью. Виолетта была просто бесподобной. Великолепной. И ужасно красивой. В своей разодранной пижаме, она, как Харли Квинн, устроила переполох в психушке, но показала ему в очередной раз, что вот так просто она не собиралась сдаваться и мириться с тем, что ей говорят. Ну вот как ею не восхищаться? Весь день пациент из «222» палаты не находил себе места, ругаясь, что не владеет навыками пациентки из «318» отпирать любые двери. Врачи ему не отвечали, и Рома не мог выяснить, что с ней, потому что медкарты были под замком в кабинете главного врача, у которого сегодня выходной. Насколько он знал, Ви пропускала прием таблеток, либо меняла их местами, а иногда и вовсе выбрасывала. Путала врачей со своими фазами, притворялась и симулировала настроение. Продолжала протестовать и противиться. Ему было это знакомо. Стадия отрицания. Когда тебе ставят диагноз, поверить в него очень трудно. Он ее не осуждал, – сам проходил через неверие. Но вдруг ей именно из-за этого стало плохо? А Рома за нее очень переживал. И содрогался от мыслей, что Виолетта могла причинить себе боль. Та картина в изоляторе до сих пор не выходила из головы, когда они с персоналом нашли ее с разодранным горлом. Не похоже, что это была попытка самоубийства, скорее, самоагрессия. И Рома не знал, что из этого хуже. – Может, и сейчас ее заперли там? – вдруг осенило его после ужина. Минуты шли просто бесконечно в ожидании ночи. Они растягивались с той же невыносимой мукой, что и его нервы, пока Рома думал о Ви, и сходил с ума от желания ее увидеть. Но нужно было дождаться, когда закончится рабочий день врачей. Потерпеть до десяти часов, когда выключится свет во всем отделении. Тогда колеса будут пересекать длинные коридоры, а в груди гулко биться сердце, перехватывая дыхание, когда он поедет к ней. Наконец с наступлением отбоя, Рома выбрался из своей палаты и отправился в изолятор. «Если она мне опять не ответит, то…», – страх снова обнаружить ее там в крови душил и вызывал приступ тревоги. Даже пальцы на руках сводило из-за ожидания самого худшего, и он с трудом передвигался на своем инвалидном кресле. Но вот Рома здесь. Осторожно он позвал ее, замечая, как барабанит пульс в висках: – Ви, ты тут? – Уходи. «В сознании», – облегченно выдохнул парень, радуясь, что нашел Ви. Но следом его захлестнула волна боли, дергая по спазмированным мышцам и не давая расслабиться из-за напряженного дня. «Опять по новой». Снова отталкивает, и они вернулись к началу. Рома думал, что их прогулка под дождем помогла сблизиться, даже когда Ви в депрессивной фазе. Но нет, она снова покрылась льдом. Пришлось сжать кулаки и стиснуть зубы, заставляя себя усилием воли не огрызнуться. Вот только боль от этого не прошла. Все колола где-то в подреберье. И глубже. Наивный дурак. Кто-то обратил на него внимание, и Рома уже, как уличный кот, готов отдать ей свою душу, лишь бы не прогоняла. Как же знакомо. И в чьей любви он на самом деле нуждался? «Ты заставляешь меня чувствовать то же, что и они», – горько подумал парень. Родители. Но теперь он никому ненужный инвалид, ему даже впечатлить ее ничем не удастся. Ви не ждала его так, как ждал ее Рома. Не думала о нем, не переживала о его чувствах. И даже не язвила. Не дразнила его. Хотя у нее должна быть мания сейчас. И как же злила! А, может, из-за таблеток у нее вовсе все сбилось? Эта девушка его просто сводила с ума. Рома не стал ничего говорить тоже. «Ну и похрен». Она мучила, она окрыляла, а потом снова спускала его с небес на землю. «Ты просто самый сложный человек на свете, чтоб ты знала», – с досадой подумал Рома. Но хрена с два он уйдет. От упрямства. От раздражения. От того, что… Просто не мог. Минуты шли, и буря в груди стихала. За столько месяцев он все же научился понимать Виолетту. Когда Рома был в депрессии до ее появления в психушке. Он все еще помнил свои чувства тогда. Ему не хотелось никого видеть, ни с кем говорить, потому что было просто не о чем. В депрессии всегда очень много стыда, страха и боли, и они усиливаются в стократ при чьем-то присутствии. Особенно, когда тебе пытаются помочь. И так-то тошно. Но просто невозможно, когда это нужно разделить с кем-то еще. Ты себя-то не выносишь. А при других вытерпеть себя в худшем виде еще труднее. Депрессия помещает тебя в пузырь, в котором ничего не слышишь. Ты становишься человеком без кожи: чувств так много, что не ощущаешь больше чужих, только наконец-то слышишь свои и не можешь их выдержать. Но Роме стало легче после появления в его жизни Ви. Поэтому он остался, чтобы стать для нее тем же. Да, он понимал Виолетту. После сообщенного диагноза ей не нужна была помощь, утешения и даже решения. Девушке просто нужно было время. Пространство. Место, где она сможет прожить свои чувства, разместить их внутри себя, дать им быть увиденными и принятыми. Так что он остался. Просто сидел в коляске и молчал, глядя в пол. В тишине ночи он слушал, как кричит ее боль и его собственная. И этому не нужно было мешать. Ведь боли не нужны слова, таблетки и оправдания. Только тишина. Ей нужна лишь она, чтобы быть услышанной. В каждом стуке их сердец. В трепетании ресниц, в каждом моргании, в их пересохших губах. В тысяче мыслей, которые расступались перед страданием душ. Боль ломала двери изолятора между ними, ломала больничный режим, боролась со словами врачей. На вторую ночь он приехал тоже и все повторилось. Они опять молчали. На третью ночь. Пятую. И еще. Пока боль наконец не дала выход слезам. Когда Рома приехал к ней в очередной раз, за железной дверью были слышны шмыганья и всхлипы. Ви плакала. Снова плакала, как и однажды, когда он был в изоляторе, а она его спасла. Тогда Рома впервые увидел у Ви слезы. – Они сказали, что у меня был психоз, – произнесла девушка, услышав, что Рома приехал и остался с ней. – Я обычная девчонка, а они считают меня ненормальной. Слишком хорошо он понимал, о чем говорила Виолетта. Что диагноз будто автоматически забирает у тебя статус человека. «Ты не обычная девчонка, Ви. Ты мой герой», – подумал Рома. – «И уж точно самый человечный человек. Такая вредная, непредсказуемая, такая упрямая. И ты существуешь. Еще как существуешь, Ви. И я буду рядом, чтобы ты это чувствовала». У нее было доброе сердце, она беспокоилась о других, помогала, но никогда не показывала. Делала это в своей насмешливой манере. Никогда не гордилась и не хвасталась. Ви, правда, была его героем. Девушкой, которая спасла парня от самоубийства и от депрессии. Будучи той, кто в ней тоже находился. Она была человеком, который помогал другим, но не давала помочь самой себе, выстраивая каждый раз стену толще, чем этот кусок железа, который разделял их сейчас. – Я был спортсменом. Одним из лучших. Слова легко сорвались с губ, пока он смотрел в потолок, прислонившись коляской к двери изолятора. По ту сторону сидела Ви. Наверняка, обняв коленки. Спина к спине. Ночь слушала рассказ парня, который был рад, что его сейчас никто не видит. Но там, позади него был тот человек, кому он хотел показать свою душу и открыться. Просто знал, что может. Это была ночь, когда боль начала не только плакать, но и говорить. – Меня занесли в книгу рекордов Гиннеса. Ребенок-феномен. Родители называли меня их золотым мальчиком. С девяти лет я начал зарабатывать после того, как поставил рекорд, а деньги отдавал родителям. Но дай бедняку денег, и он их потратит. Богатой их семья так и не стала, родители спускали все эти выигрыши. В основном его отец тратился на алкоголь, а мама на поездки. Скорее всего, именно так она и нашла себе нового мужа заграницей. – Меня тренировали с трех лет. Он никогда и ни с кем этого не обсуждал. Даже психологу не рассказывал. Но сейчас ему тоже, как и Ви, не хотелось сдаваться. Он чувствовал в ее голосе, что девушка может сломаться, поэтому он будет сильным для них обоих. А сила – это честно смотреть в себя, в свои страхи и в боль, как говорил тот монах на лекциях. Да, Рому тренировали с трех лет. Научился ходить на ногах, – учись и на руках. Его гнули во все стороны. Ему было больно. Он падал и плакал. Пока не стал это делать в тишине после тренировок, потому что его заставляли на них ходить. Большой спорт – это всегда про результат, но никогда ни про здоровье. И вот кем он теперь стал. Будучи запертым здесь уже столько месяцев, один на один с собой, Рома смог все понять. У него было много времени, чтобы думать. Все началось намного раньше. Его падение лишь показало, насколько изначально непотребной была его жизнь. Диагноз только подтвердил и подытожил то, что уже давно было поломано. Провел черту. Вся его жизнь была лишь расходным материалом. С самого начала к нему никто не относился как к человеку. – Ребенком я считал его богом, – голос стал хриплым, потому что задрожал. – Он обучил меня йоге. Хотел сделать чудо-спортсменом. Но он был просто очередным проектом для него. – «Ты неудачник». Именно так он мне сказал, когда положил сюда, – дурацкие слезы застилали пеленой его глаза, и Рома взял паузу, чтобы суметь продолжить рассказ. Глотал свою злость и обиду. Ковырял несуществующие заусенцы. Задерживал дыхание, беззвучно содрогаясь больной спиной. Выдохнул, задышав уже прерывисто и поверхностно, чтобы справиться с собой. С тех пор он его не видел. Голубые глаза с бороздами морщин смотрели на него с разочарованием. Вот и все, что он получил за свои награды, а не любовь, которую так жаждал обычный ребенок, которым он был. – Это мой отец. Он запихал его в психиатрическую лечебницу. Избавился. – Это он был моим тренером. С трех лет он его мучил и списал, как ненужный материал, когда Рома перестал быть для него годным. Забыл его здесь, чтобы все тоже забыли о нем. Оставил за стенами «желтого дома», чтобы скрыть свой позор и грех, перевести все стрелки на Рому. Взвалить всю ответственность на него. – Он сделал из меня машину по производству денег. Но только здесь, в больнице, Рома наконец-то все увидел и понял. Отец назвал неудачником не его, а себя. Денег у семьи не было, он был тренером-посредственностью, который спивался из-за собственных нереализованных ожиданий. С рождением сына он решил свои амбиции поместить в Рому, сделать из него сверхчеловека, раз с другими не удалось. Заставлял ребенка тренироваться, даже, когда он плакал и просил остановиться. Бил его, когда у него и так болело все тело от бесконечных падений. Постоянно бил… Год за годом. Из-за любых возражений или ошибок. Когда Рома установил рекорд, его любили. Все вокруг любили. Но не его. А победы и достижения. Никто не знал, какой он человек, никто не интересовался тем, что у него внутри. Рома и сам к семнадцати годам этого не знал. Кто он кроме спорта и медалей? – Я был рабом собственного родителя. Его отец эксплуатировал детский труд. Своего же ребенка. С другими же детьми так никто не позволит обращаться. Но он почему-то посчитал его своей собственностью, которую можно сдать в аренду славе ради получения прибыли. – Он дрессировал меня, – смог Рома произнести сквозь всхлип, – как животное. И Рома искал эту любовь, которую не могли дать никакие деньги. Он спал с девушками, купаясь в их внимании. Он стал тщеславным. Относился к другим так, как к нему относились собственные родители. Рома ненавидел слово «любовь». До сих пор оно в нем вызывало лишь отвращение. Сколько девчонок здесь признавалось ему в своих чувствах. Разница теперь была лишь в том, что ему больше не нужно было ни внимание, ни что-либо еще. Уже ничто не имело значения и смысла. Он был сломан не физически, – он был душевным калекой. И уже давно. – Поэтому я хотел убить себя. «Просто немного потерпи. Это последняя твоя боль, обещаю». Но Виолетта тогда нашла его в изоляторе и спасла. И боль уже перестала быть такой невыносимой. Когда он ждал каждый день с ней встречи. Когда он нашел человека, которого ему было интересно слушать, и с кем ему тоже хотелось делиться чем-то. Когда она лежала на нем под дождем и как его измученное тело впервые почувствовало, что есть боль, которую терпеть даже приятно. И что лишь ей одной он позволит причинять ее себе. А больше уже никому. – Ты хотел убить себя? Даже сейчас она не хотела, чтобы ему было больно. Никому не сказала тогда. Не хотела, чтобы Роме стало хуже. Виолетта не любила слабость, как сама призналась. И сейчас тоже сделала вид, что ничего не было, за что он был ей благодарен. – Это неважно, – ведь он дал Ви обещание, что никогда не наложит на себя руки. – Сейчас меня беспокоит лишь то, что отец до сих пор тренирует детей. И я за них боюсь. В основном все люди разговаривают только о прошлом. Но с Виолеттой он научился слушать других и думать шире. Она редко рассказывала о себе или жаловалась. Вот даже сейчас. Ви не отвечала ему, не приняла исповедь, как свою очередь. Он и не обязывал. Просто знал, что она поймет. Просто хотел, чтобы она знала, что он ее понимает. Она была невероятной. Виолетта была самым сильным человеком, которого он знал. – Ты не сломанная и не больная, Ви. Ты человек. Вот, что он хотел ей сказать. Потому что… – И ты, – он услышал ее всхлип. Потому что хотел, чтобы ему тоже хоть кто-нибудь, черт возьми, сказал это. Из-за него она плакала. И Рома от отчаяния ударился затылком о дверь, сожалея, что не мог коснуться ее сейчас. Вот так просто она пробралась под кожу, вот так просто она была единственным человеком, кого он захотел в себя впустить. – Ром? – судя по звуку, девушка поднялась. Через секунду ее рука показалась в окошке, просунутая между прутьями. – Я так хочу тебя обнять, – тараторила она. – Дотронуться до тебя. – Я тоже. Господи, как же сильно ему этого хотелось. Но смог дотянуться до нее лишь кончиками пальцев. Бесполезные ноги! – Сейчас, подожди. – Пожалуйста, скажи, что у тебя там нет болгарки и что ты не распилишь эту дверь? – Нет, есть лучше. Стул. Увидев над собой протянутую ладошку с тоненькими пальчиками, он переплел их со своими. Он и она. Вот так вместе. В темноте и в тишине он нашел свое тепло, которое искал всю жизнь. Свое облегчение после исповеди. Свое спасение, когда один человек смог понять другого. Кажется, он никогда не забудет этот момент. Захотелось запечатлеть его, запечатать в сердце. Дотронуться губами до ее кожи и впитать в себя этот миг. Но он продолжал смотреть Ви в глаза и бережно держать ее руку в своей, безмолвно благодаря за то, что выслушала его. За то, что появилась в его жизни. За то, что с ней он себя чувствовал человеком. Был живым. – Нытье нужно запретить на законодательном уровне, – спохватилась Ви и вытерла слезы, смущаясь от его взгляда. «Глупая». Это было больше, чем что-либо, что для него хоть кто-то делал. Потому что кому как не Роме понимать, как это много. Когда так тяжело показать свою уязвимость, особенно если ты в депрессии. Но сейчас для него не было никаких фаз. Рома просто смотрел на свою подругу, перестав ее делить на циклы. Перестав думать и угадывать ее настроение. Ему просто хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. Хотелось все время быть с ней рядом. Отныне и навсегда, что бы ни случилось. – Люди ошибаются, ты понимаешь? – произнесла Ви, как будто читала его мысли. – Нет ни одного человека, который бы не был застрахован от ошибки. Ты же не готов доверить свою жизнь им? Позволить им решать за тебя? Врачам. «Ви… Как бы мне хотелось быть таким же сильным как ты». – Меня исключили из семи школ, и семь раз они были неправы. – Ты сменила семь школ? – удивленно воскликнул Рома. – Я просто для них слишком хороша. – Но теперь ты здесь. – Считай, я главное украшение этого места, – посмеялась Ви. Плачет и шутит – что-то новое. Но Рома читал, что фазы могут смешиваться. А, может, врачи и правда во всем совершенно неправы? – Иди спать. – А ты? – Я почти не спала пару недель до этого, значит теперь буду спать как убитая. Сил вообще нет. – Я побуду здесь, пока ты не уснешь, хорошо? – Хорошо. С неохотой Рома отпустил руку девушку, ощущая потерю каждой клеточкой тела и всем своим нутром. Еще глубже, чем химия и физика. – Ром? – М-м? – Почему в мире так много боли? Тишина снова звенела, слушая, слушая… А Ви снова плакала. – Почему мы столько страдаем? Почему все время так больно? – Я не знаю, Ви. – Мы живем в мире, с которым взрослые не справляются. Почему дети должны за них расплачиваться? Это было правдой. В голосе подруги нарастала злость. Ничто ее так сильно не раздражало, как несправедливость. – Взрослых вообще не существует, – вторил ей Рома. Те, кто должны были тебя защищать, оказались неспособными позаботиться даже о самих себе. – Вот в таком прискорбном мире мы живем. – Поэтому я люблю смотреть аниме и дунхуа. – Почему тебе так нравится глазеть на азиатских мужчин? – вообще не время для ревности, но Рома ничего не мог с собой поделать. – Потому что они герои. Я имею в виду, что они супер-герои. Всегда такие сильные и кого-то спасают. Меня они тоже спасают. Спасали, по крайней мере, – запнулась девушка и закончила уже едва слышно, – в темноте. – Тебе нужен герой? – Да, я много раз ждала их в своей жизни. Что кто-то придет и спасет меня. Сердце пропустило удар, и кажется, его слышала вся больница и ночное небо над Пагубой. Определенно точно, что-то глубже, чем химия и физика. Рома понял, что нашел новый смысл для существования. Брошенный вызов, которую ему подарила судьба. Мечту, за которой его растоптанное депрессией сердце захотело отправиться. Биение самой жизни. Синие волосы. Карие глаза. И самое красивое в мире имя. Ви-о-лет-та. – Как ты там меня назвала? – Лань Ванцзи, но близкие его называют Лань Чжанем. – И кто же это? – почему-то его дыхание замерло в ожидании ее ответа. Вот сейчас Рома узнает, как она его видела. И отчего-то ему стало страшно. – Он из «Магистра дьявольского культа». – Злодей значит? – Рома не смог скрыть разочарования. – Нет, он один из главных героев, который продолжал оставаться верным человеку, которого сначала возненавидел. «Остался верным», – эти слова разлились обжигающей волной по внутренностям. И глубже. Согрели то, что он поломал, упав с той высоты, на которую не был способен забраться, но поверил. Вера может быть разной. В себя от амбиций – и таким он был раньше. Но сейчас для него открылось какое-то совершенно иное значение. Вот за это он любил разговоры с Ви. С ней он становился больше, чем есть, рос его кругозор, взгляды и даже… да, черт с ними, чувства. Из-за депрессии они оба были, как два оголенных провода. Любое слово могло ранить, любой контакт ломал и воспринимался, как удар от высоковольтного напряжения. Свои чувства было сложно выдерживать, но с ней не было фильтра, они могли биться током, сколько угодно и пропускать через себя все больше и больше. Именно так он ощущал ее присутствие в своей жизни, именно так она его меняла. Она была его идеалом. Его электричеством. Его светом. – И какого же человека он возненавидел? – Вэй Ина – магистра дьявольского культа. Или по-другому: основателя темного пути. – Почему же Лань Ванцзы остался верным этому темному парню? – Потому что был единственным, кто его не считал злодеем. Задумавшись, Рома смотрел прямо перед собой и пытался понять, что в этой истории видела для себя сама Ви. – Лань Ванцзи был воспитан строго, правила были для него самым важным в жизни. Благодаря этому он был силен, очень дисциплинирован, всегда собран и холоден. Вэй Ин же был его полной противоположностью, как воплощение хаоса и веселья. Так сложилось, что в итоге он пошел против всех правил системы. Его восприняли, как злодея, и только Лань Ванцзи не отвернулся от него, даже несмотря на то, что его клан так чтил правила. И эта история о том, что человек стал жертвой системы тогда, как все, что ему хотелось, – это спасти других. Он был очень добрым, и Лань Ванцзи это в нем видел. Даже после смерти от него не отвернулся. – Получается, Вэй Ин стал вынужденным злодеем? – Да, он освоил эти практики, потому что пожертвовал своими силами ради спасения другого. Но темная сила пугала людей, которые привыкли жить по правилам. И в итоге из-за системы он погиб. – Звучит, как наша долбаная несправедливая жизнь. – В том-то и дело, – голос Ви стал звонким. Вот, что ее на самом деле трогало, и она говорила вовсе не про героев дунхуа. – Зачем мы вообще живем эту жизнь, полную несправедливости, разочарований и бесконечной боли? Я больше так не могу, Рома, – ее голос сорвался и что-то внутри Ромы сорвалось тоже, падая за ней. Где-то очень и очень глубоко. – Есть ли в этом мире хоть какое-то лекарство, чтобы никогда не страдать? Хоть какой-то смысл? Тихие рыдания слышались за его спиной, и Рома застыл от чувства безнадежности. Глубоко и глубже. От того, что не может сейчас обнять ее. Прикоснуться к ее тонким плечам, смахнуть слезы или зарыться лицом в ее волосы, утешая или плача вместе. Ему хотелось оказаться сейчас там, по ту сторону двери. Сидеть рядом. Не быть инвалидом. Ему хотелось. Но Виолетта была права. Они жили в мире, полном несбывшихся ожиданий, дерьма и лекарств, которые не могли вылечить. – Обещай, что найдешь способ, как это победить? Пожалуйста, просто пообещай мне. – Обещаю, – поклялся Рома. Уже светало, веки были тяжелыми, как и их разговор, но впервые за время, проведенное в больнице, он уснул без обезболивающего. Резкий толчок разбудил его и боль вернулась – цена Роминого геройства вчера и отказа от препаратов. Он сделал это, потому что тоже хотел быть сильным, как Ви. Поэтому его обещание не было пустословием. Но черт возьми, у него ныло буквально все. Суставы, череп, шея. Рома даже не сразу понял, где он и что происходит. Утром его нашел медбрат, который принес Ви еду и откатил коляску от двери. – Что вы здесь делаете? Но Рома не обращал внимания на мужчину, его сонный взгляд сразу же начал искать Ви. Тоненькие пальчики, которые вчера цеплялись за его руку, сейчас сжимали железные прутья. Вид у девушки тоже был сонным. Макияж, размазанный слезами, остался черными полосами на ее бледном лице. Похоже, она так и не умывалась с тех пор, как ее сюда поместили. Но Рома чувствовал в эту секунду только одно: что смотрит на кого-то самого родного, чего в жизни не испытывал даже с родителями. Так глубоко внутри. Дверь лязгнула, когда ее открыл медбрат. Все происходило, как в замедленной съемке, только сердце колотилось в груди. Больше, чем химия и физика. Глубже и еще. Прямо там, за стуком сердца и его возникновением. Ви юркнула под руками, пытающимися ее схватить, и выбежала из изолятора. Она рухнула в объятия Ромы, сжимая его до боли, но ему было все равно. Вот оно. Не глубже. Ближе. Он сжимал ее в ответ так же крепко. Так, как им обоим хотелось этого ночью. Быть рядом. Просто без лишних слов дарить друг другу тепло. Все, что осталось в их жизнях еще светлого. Все то, что они создавали сами – вопреки всем диагнозам, боли и отчаянию. За него глубоко внутри звучало это чувство, которое он возненавидел, облекаясь в слова, выныривая на поверхность. Ближе. К ней. – Обещаю, Ви. – Он обнимал девушку и шептал в ее волосы. – Обещаю, что найду. И обещал себе, что встанет на ноги. *** Мы всегда платим за все свою цену. Даже отказ от старых убеждений, страхов или пристрастий – тоже плата. Его бывший лучший друг. Его мертвый друг. Сейчас стоит перед ним и утверждает, что заплатил за что-то своей душой. И он не знал, что думать. Чем больше Рома узнавал, тем все запутаннее становилось. Кто такая Ви? Что с ней стало? Почему в ее руках меч и она участвует в организованном убийстве? Ему не давал покоя ее шрам на лице. Все эти татуировки. То, что она говорила, и то, что делала. Еще сильнее мучило, что Ви не давала ему ответов. И делала только одно. Снова. Опять. – Эйфория, чрезмерная самоуверенность, перевозбуждение, – перечислял Рэй, как по учебнику, – плохая концентрация, быстрая речь, мания величия, грандиозные идеи и вера в их воплощение, даже если они нелогичны. Это симптомы мании. Он знал о БАР все, потому что пошел учиться в мед не только для того, чтобы стать тренером, но и из-за Ви и ее расстройства. Если бы был ад, то Рэй бы уже горел в нем. Ви не играла, не мстила и не соблазняла. Это все просто реакция ее расстройства. Но Рома буддист и поэтому для него кроме собственного ума никакого ада больше не существовало. Это непрофессионально, но Рома сейчас и не в белом халате, а подвешен на кровати в комнате для удовольствий, и единственное, о чем Рэй мог думать, так это о том, что здесь только он один – глупец, который повелся на чувства. Ви его не хотела. Но хуже всего то, что… Она. Опять. Его. Отталкивала. «Нас разочаровывают лишь наши ожидания», – вспомнил он слова старика. Нужно собраться. – Ты тянешь время, потому что не хочешь выходить в таком состоянии наружу, не так ли? Боится, что провалит операцию, что бы они там не делали. «Ты знаешь, что они делали», – зудел внутренний критик. – А ты пытаешься все рационализировать, чтобы подстраховать себя и поэтому такой холодный? Боишься, что опять сорвешься. Я раскусила причину твоего «падения», – и Ви выразительно посмотрела на его ширинку. – Или этого боишься ты, раз обездвижила меня. Что я подойду к тебе ближе допустимого. Тень страха пробежала по ее лицу, и Рома нахмурился. Не этого он ожидал. Но Ви уже ни раз проявила такую реакцию. Она. Что? Его. Боялась? Как назло, Рома непроизвольно дернулся, чтобы податься вперед к ней. Дурацкие ремни. Но Ви уже взяла себя в руки, поэтому снова вернулась к насмешливому тону, подставив клинок под его подбородок: – Нет, ты пришел сорвать мой план, и я тебя нейтрализовала. – Ты слишком высокого обо мне мнения. Потому что он даже в самом бредовом кошмаре не смог бы представить, что увидит сегодня в этом клубе. – Тогда зачем ты пришел? Проверяет, враг ли он ей. И вместо правды снова отшутился: – Сказал же, что соскучился по твоим смс. Вытащив свой смартфон из кимоно, Ви отправила ему сообщение, судя по вибрации у него в штанах. Сейчас Рома пожалел, что положил телефон в передний карман, потому что вся его нервная система была натянута до предела. Картина, как Ви удовлетворяет себя вибратором, снова всплыла перед глазами, и его член дернулся. Вообще не вовремя нахрен. Ехидно улыбаясь, Ви поднесла телефон к его лицу. На экране горела цифра «69». – Так цифры перед этим были номерами страниц с позами из Камасутры? А, может, это код от твоих заграничных счетов в банках? Номера домов или номеров в отелях, где ты остановилась, чтобы я пришел к тебе? Что же скрывали эти цифры, вот кроме шуток? – Как видишь, мы и так находим друг друга без особых проблем. Просто, знаешь ли, я должна выиграть, и кое-кто посчитал, что ты можешь оказаться полезным. И что это, черт возьми, должно значить? – Знаешь ли, на будущее, – вторил он ее манере, но жалел, сколько правды было в его сарказме. А еще больше жалел, что связан сейчас именно он. – Я не потерплю кого-то третьего. – Так ты собственник! – воскликнула Ви и театрально положила свою изящную кисть на грудь, снова отвлекая его и притягивая взгляд туда, куда Рэю смотреть не следует. – А твоя религия разве позволяет так к кому-то относиться? – Я тебя умоляю, мы оба знаем, что буддизм – это не религия. – И ты сможешь меня оправдать даже после всего, что ты видел здесь? Что об этом говорит твоя философия? «Твоя». Она считала, что Рома выбрал буддизм. А не… – Учитывая то, что ты заперла меня в комнате для БДСМ, я видел только твою манию и то, как ты меня соблазняла. – Так ты даже не буддизмом меня оправдаешь, а моим расстройством? Как истинный врач. Как все те сволочи, которые смотрят на людей, как на ненормальных. Он просто ушам своим не мог поверить. И это говорит девушка, которая знала его лучше, чем кто-либо! Кто видела его в отчаянии. Рэй – буддист уже пять лет, который постиг за это время гребаный дзен. Но только Ви могла в одночасье разбить его сердце, вызвать жгучую обиду, и в то же время показать, насколько он живой. – Ты меня не знаешь. – Я знаю, как работает система, и как она порабощает под своим катком «правильности» все вокруг. – Рабами нас делает не система, а семья, – без промедления выпалил Рэй. И попал. Маска ее спокойствия треснула. Машинально Ви потерла запястье и крепко сжала меч. – А я знаю, что ты делаешь, – его голос срывался, звуча то высоко, то низко. Он почти кричал, потому что больше не мог молчать. – Там, на стройке, ты выполнила свое детское обещание, разорвав нашу дружбу. Но я знаю почему. – Потому что Ви его ломала тоже. – Ты мне не даешь ответов, что с тобой случилось и почему последние пять лет я тебя считал мертвой. Но могу догадаться, что ты была в ремиссии и не хотела, чтобы расстройство вышло из-под контроля. И снова попал. У Ви лишь слегка раздулись крылья носа от нехватки воздуха. Все, что мог выдать ее мозг, пребывая в мании. Рома не был уверен в своем предположении, но он хорошо знал Ви и как она любила контроль. – Вот даже сейчас – все это. Ты хочешь оттолкнуть меня, хочешь причинить боль за то, что я сделал, ненавидишь меня за тот… случай, – голос предательски осип. Блядь. «Случай»? Будь его руки свободны, он бы вмазал себе. – Но лишь потому, что больно тебе. И ты от меня этого не скроешь, сколько бы масок не надела. Облизнув губы, Рома покосился на ремни, пытаясь силой вырваться. Но бесполезно. – Ты говоришь о системе, считаешь, что можешь обвинять меня в том, что я ей поддался и что смотрю на тебя как на больную. Серьезно? Мы с тобой оба были свидетелями тому, насколько медицинская система прогнила. Рома ненавидел себя за эти слова, ощущая все ту же боль, как и пять лет назад. И опять только один из них ее чувствовал. Потому что эйфория подавляла чувства Ви. Но боль – это провокатор. Она всегда ускоряет процесс. – Тебе нужны ответы, да? – после минутного молчания произнесла девушка. – Ответы до банального просты. Один человек просто хотел любви и превратил эту потребность в амбиции. – Решив убивать? Рома мог понять что угодно, но только не это. – О, праведник-Рэй будет читать мне нотации о том, какая я дрянь. Чтобы оказаться там, где я сейчас, я прошла через осуждение, непонимание и неверие. Ты думаешь, что можешь меня этим обидеть? В ее интонации была самоуверенная насмешка. Она ставила его на место. Тыкала носом туда, где он провинился. Рома не имел никакого права ее судить. Блядь, это все так сложно. – Я пытаюсь до тебя достучаться. – Ты очень сильно опоздал. Знаешь, это так забавно, – Ви дотронулась холодным металлом до его оголенного торса, заставляя вжать живот от мурашек и снова чувствовать, как он горит изнутри. – Когда ты победишь, каждый из тех людей, которые тебя когда-то знали, скажут, что всегда верили и поддерживали, будут убеждать, что они причастны. И только ты знаешь, что их там не было, они ничего не знают, и ты все сделала сама. – Хочешь сказать, что когда-нибудь я оправдаю то, что ты делаешь? Ви была совсем рядом, что он снова дышал ее запахом. – Думаю, что хватит ответов, – ее губы были в опасной близости, а он опять ощутил ее вкус. Там. Внизу. – Думаю, что кляп у тебя во рту – мой фетиш. Мне нравилось, когда ты молчал. Сожаление. Ви чувствовала, что рассказала слишком много. И снова отталкивала. Это все было уже просто невыносимым. – Тогда мой фетиш – это твоя лента на твоих глазах, – голос прозвучал низко и хрипло от представленной картины. От того, какой беззащитной она будет. – И почему? Любопытная. Рома выдохнул свое облегчение, коснулся хотя бы дыханием ее щеки. – Потому что там, в темноте, я буду с тобой. И ты поймешь, что никогда не была одна. Рома сам не ожидал, что произнесет это, как и Ви. Они оба содрогнулись и их тела непроизвольно потянулись друг другу навстречу. Качнулись в бессознательном импульсе. Оголенная правда была интимнее чем объятия, чем поцелуи. Их возбуждение было настоящим, без масок. Подавшись вперед, Рома опустил взгляд на пухлые губы девушки. Чувствуя, как громко стучит его пульс в груди, в висках, в паху. Как оба напряжены. Как глубоки раны, дыша так же рвано, как и они, и сочась кровью. Чем-то глубже, чем физика и химия. Как их боль стучалась в запертые двери. Удар. Удар. И еще. Резко отпрянув, Ви быстрым движением надела кимоно. Потому что стук был настоящим. Кто-то забрал этот миг у них. И забрал Ви у Рэя. Видимо, здесь был потайной выход. Из темноты показалась красная голова. Нет. Что? Так это не было галлюцинацией. С Ви в ночь Хэллоуина действительно был парень в маске Дьявола. – Заканчивай с ним, – обратился он к Ви. А затем его пустые глазницы уставились на Рэя. – Привет, пупсик. Этот говор, с которым он к нему обратился, – Рома узнает его из тысячи. Кровать с лязгом опустилась в горизонтальное положение. Рома увидел, что на Ви уже была надета черная чудовищная маска с рогом. – Я уже все, – обернулась она к парню, как будто он был ее сообщником. Все происходило так быстро и его сознание, работая в ускоренном режиме, складывало все паззлы в голове. Этого просто быть не может. На парне с мордой Дьявола было то же кимоно и экипировка, что и у противника Ви, которого она проткнула в кендо. И он был жив-здоров. Но все это просто меркло в сравнении с тем, что Рома его узнал. Он угрожал им вместе с группировкой 116-го квартала, когда им назначили «стрелку» перед конкурсом, которая так и не состоялась. Лысый, с наглыми серо-голубыми глазами и кривой усмешкой. Но впервые они встретились, когда он пробрался со своими парнями в общагу, еще до этой стычки. Тогда Рэй услышал звуки ударов и вышел из комнаты. Эл дрался с этим бугаем, а Аи была вся перепуганная, налетев на Рому в тот вечер, когда убегала. Поэтому Рэй его хорошо запомнил. Он из банды. Какого, мать-его-хрена, он забыл рядом с Ви? Почему он обращался к ней так, как будто ее знал? Как будто они заодно и провернули сегодня величайший спектакль? Ви замахнулась мечом, и Рома увидел в отблеске острия свою гибель. Страха не было. Только один: – Кто ты? Что он так и не узнает этого. Что Ви уйдет с другим. Что она вот так покончит с ним. Снова оттолкнет. – Ты ошибся, – произнесла Ви измененным маской голосом, – я никогда не была одна. И его, – парня, который медитировал пять лет и заучивал тибетские мантры, считавшего себя продвинутым практиком буддизма, – захлестнула невообразимая, такая до осточертения знакомая и противная человеческая слабость как ебучая ревность. Блядь. Рэй не был ей нужен. И это была последняя его мысль, когда клинок опустился с оглушительным ударом. Ни на миллисекунду Рома не разорвал контакта с Ви, и даже не моргнул, когда единовременно захлопнулась дверь, оставляя их снова вдвоем, а меч разрезал его путы. – Почему? – только и смог он выдавить. Почему она не убила его? – Может, я тоже скучала. – Так ты с ним заодно? На кого вы работаете? – вопросы посыпались шквалом, потому что Ви сейчас опять исчезнет и оставит его вот так. – Ты же помнишь, как я учила тебя играть в шахматы? Он помнил все. – Ты говорила о короле и ферзе. Так ты – серый кардинал? – В современном мире люди не хотят находиться рядом с альфа-самцами и альфа-самками, потому что не хотят сейчас быть в подчинении, дорогой мой Рэй. – Сказала та, кто меня связала уже дважды. – Наши желания не сбываются просто так, малыш, – иронизировал мужской голос под маской, но он слышал в нем интонации Ви. – Я очень хотела в детстве джинсы, и молилась, чтобы они у меня были. Уже тогда я впервые поняла, что желания никто не исполняет и что бога нет. Представляешь, какое разочарование для человека в мании? Для кого желания – это одержимость. Ее слова отозвались болью, когда девушка освободила его и от других ремней. – Ви, – Рома быстро поднялся и хотел дотронуться до нее, но Ви воткнула между ними клинок. – Я нашел ответ. – Тихо произнес Рэй. – Ты помнишь? Я обещал. – Я тоже нашла его, – тут же отозвалась Ви. – Есть люди, которые любят выигрывать, а есть те, кто не любит проигрывать. И это две совершенно разные мотивации. Женщин притесняли повсеместно. Я называю это проклятием раненой лани. В нашем ДНК заложен страх, что нельзя высовываться, проявляться и говорить. Мне никогда не везло, потому что я женщина, которая любила высовываться. Ну ты помнишь. Ви… То, как насмешливо звучал ее голос, когда она говорила об этом… О том случае. Его убивало. – Жизнь все время меня обставляла в счете. Я научилась играть в шахматы, а потом и создавать свои правила. Я та, кто ненавидит проигрывать. И просто взяла на себя ту роль, которую никто на себя взять не посмел. – Король, который ведет через идею, – вспомнил он ее слова. – Так ты?.. И он все понял, когда Ви убежала за парнем в маске Дьявола, оставляя его с ответами, которых он так жаждал, но к которым не был готов. Так она не была исполнительницей. Ви была главной. [1] Главный герой фильма.