За маской JK

Солнечный свет, льющийся в окна коридора, казался Чимину откровенным издевательством. Как может мир оставаться таким ярким и обыденным, когда его собственная реальность дала трещину? После вчерашнего открытия он чувствовал себя героем дешевого триллера, случайным свидетелем, который знает слишком много. И этот свидетель теперь параноидально следил за главным подозреваемым. Чонгук. Нет, JK. Нет, снова Чонгук. Его мозг отказывался объединять эти две сущности в одного человека. Вот он, на противоположном конце холла, окруженный свитой из однокурсников. Он что-то рассказывал, жестикулируя, и его громкий, чистый смех эхом разносился под сводами. Девушки вокруг смотрели на него с обожанием. Как же они все ошибаются, с горьким торжеством подумал Чимин. Он прислонился к стене, делая вид, что изучает расписание на телефоне, а сам впивался взглядом в Чонгука. Он искал зацепки, трещинки в этом идеальном фасаде. И он их находил. Вот Чонгук слушает какую-то историю, кивает, а его пальцы бессознательно выбивают быстрый, нервный ритм по крышке его ноутбука. Такое же движение, быстрый стук пальцами по столу, Чимин видел у JK в начале стрима, пока тот ждал подключения зрителей. Вот кто-то из друзей хлопает его по плечу. Чонгук поворачивается, и на его лице на долю секунды, прежде чем расплыться в улыбке, возникает что-то другое — легкое раздражение, мгновенная усталость. Та самая усталость, которая сквозила в его голосе в тот редкий стрим, где он был более задумчив и меньше шутил. А вот он наклоняется, чтобы поднять упавшую ручку, и его взгляд на секунду задерживается на ком-то проходящем. Взгляд оценивающий, быстрый, с хитрой искоркой глубоко внутри. Не невинный, а знающий. Представляющий. Именно таким он смотрел в камеру, когда его слова становились особенно двусмысленными. Каждая такая мелочь была ударом молотка, вбивающим гвоздь в крышку гроба его сомнений. Это был он. Тот самый человек. Его стример. Мужчина с экрана, который водил рукой по своему телу, чей голос становился низким и хриплым от наслаждения... Чимин почувствовал, как по его шее разливается жар. Он сглотнул, пытаясь отогнать нахлынувшие образы. Это было невыносимо. Видеть этого святого и знать, какие звуки он издает, когда теряет контроль. Внезапно Чонгук закончил разговор и, кивнув своей группе, направился в сторону туалета. Один. Сердце Чимина заколотилось. Безотчетный импульс, смесь любопытства и желания найти окончательное, стопроцентное доказательство, заставил его оттолкнуться от стены и пойти следом. Он вошел вслед за ним. Туалет был пуст, если не считать одного закрытого кабинка. Чонгук стоял у раковины, глядя на свое отражение в зеркале. И выражение на его лице было таким, каким Чимин его еще не видел. Никакой улыбки. Никакой невинности. Лицо было спокойным, почти отрешенным, а в глазах стояла тяжелая, уставшая пустота человека, который сыт по горло необходимостью постоянно что-то из себя изображать. Он устал. Устал быть Чон Чонгуком. И в этот момент их взгляды встретились в зеркале. Чонгук не вздрогнул. Он не изменился в лице. Он просто медленно повернул голову, и его глаза, эти всевидящие глаза, уставились прямо на Чимина. Пустота в них исчезла, сменившись тем самым изучающим, пронзительным интересом, который Чимин уже видел в аудитории. — Пак Чимин, верно? Его голос был ровным, без привычной сладости. Обычным. Таким, каким он говорил на стримах, когда думал, что камера выключена. Чимин не нашел в себе сил ответить. Он просто стоял, чувствуя, как немеют кончики пальцев. Чонгук медленно повернулся к нему всем телом, облокотившись о раковину. Его взгляд скользнул по лицу Чимина, по его покрасневшим ушам, по напряженной позе. — Ты сегодня какой-то бледный. Беспокоишься о чем-то? Или... может, плохо спал? Последняя фраза была произнесена чуть тише, чуть интимнее. Словно он намекал на общую тайну. На ночь, которую они, по сути, провели вместе, по разные стороны экрана. Чимин почувствовал, как по его спине пробежал ледяной холод, сменившийся очередной волной жара. Он не выдержал этого взгляда, этого тона. Резко развернувшись, он почти выбежал из туалета, не сказав ни слова, оставив Чонгука одного. Он прислонился к холодной стене в коридоре, пытаясь отдышаться. Он был прав. Он был на все сто процентов прав. И самое ужасное было в том, что Чонгук не просто знал, что его раскрыли. Ему, черт возьми, это нравилось. Ему нравилось, что Чимин наблюдает. Что он знает. Эта мысль была одновременно самой пугающей и самой возбуждающей вещью, которую Чимин когда-либо испытывал.