И о чём же вещает твой фальшивый бог?

      — И о чём же вещает твой фальшивый бог? Дайнслейф никогда не любил религию. Говоря откровенно — презирал: Старый Кимарх высмеивал веру в нечто настолько эфемерное и нелепое, а Дайнслейф, как его дитя, перенял всю нелюбовь к молитвам, впитал в себя с молоком материнским неуважение к богам, и сейчас в Новом Кимархе он ощущал себя не слишком уютно. Церковники, что аж к власти руки свои тянут загребущие? Какова забава. А в церковь сегодня он зашёл случайно из простого человеческого любопытства. Необычное здание, что выбивалось из стройных рядов архитектуры безлико-серых панелек да многочисленных заводов. Даже по-своему красивое. Живя в городе, где религия под руку идёт с благосостоянием, нельзя игнорировать ту — так или иначе столкнёшься. Добровольно или заставят. Он предпочтёт коснуться этой навязанной иллюзии сам. Ему повезло попасть в то время, когда людей в небольшом помещении общего зала не было, чтобы мог осмотреться вполне себе спокойно, пройтись взглядом по витражам да утвари... разве что один сотрудник стоит в углу, то ли натирает что-то, то ли читает. Кажется, один из тех, кто вынужден вести беседы с благочестивыми гражданами, что нуждаются в помощи руки божественной. И с ним же разговор заходит совершенно случайно. Дайнслейф даже не запоминает — как именно. Слишком уж бессмысленным вышло начало диалога — обыкновенные праздные разговоры, что привычны в светских кругах. А вот вопрос свой абсолютно точно задаёт осознанно. Любопытства ли ради? Или чтобы досадить святоше? Его имя, как ни странно, рыцарь тоже запоминает. Сандей… и кто же в здравом уме так назовёт собственное дитя? Молодой человек с золотыми глазами смотрит в ответ совершенно безгневно, будто не оскорбили его веру только что. Будто... это нечто естественное. Только улыбается терпеливо и на вопрос отвечает этому вояке, что в своей форме смотрелся так не к месту в обители Бога. Он милостив ко всем, а задача настоятеля — эту милость донести даже столь хмурому оплоту неверия.       — Он говорит о Порядке, капитан. Порядок — оплот спокойной жизни, он же хранит души наши в состоянии равновесия и добропорядочности, — отвечает Сандей негромко и спокойно, будто зачитывал мантру. Небось выучил на зубок, дабы посетителей случайных в свою веру обрекать. Дайнслейф не удерживает лёгкой усмешки на губах. Впрочем, юный настоятель никак не реагирует на сие неуважение, продолжая рассказ. — Но Порядок наш — большее, нежели мирское понимание, не только лишь упорядоченность предметов и вещей. Это суть миропорядка, коей должно нам придерживаться и следовать.       — А кто же вам указывает, каким должен быть порядок?       — Бог. Капитан не удерживается от того, чтобы закатить глаза. Вопросы в духе "и как же он передаёт свои указания?" задавать не хочется совершенно — наверняка у каждого религиозника уже язык смозолен повторять одно и то же из церкви в церковь. Но Дайнслейфа интересует нечто иное, более... прозаичное и приземлённое, на что ответ он может получить уже куда более интересный. Да и этот светловолосый проповедник не казался слепым в своей вере, так почему бы не дать ему шанс рассказать большее?       — И каков же порядок в глазах твоего бога, священник? — склоняет голову в лёгком интересе, всё ещё граничащим со скептицизмом. И даже так Сандей только улыбается мягко, будто беседу ведёт с любопытным ребёнком, не с отъявленным атеистом. Как полагается настоятелю, конечно, но такая манера общения заставляет только нахмуриться. Весь лик проповедника кажется Дайнслейфу... неестественным. Спокоен без малейших колебаний, словно поверхность озера в безветренный день, вопреки самому капитану, что сейчас напоминал грядущий шторм: мрачный, скрестивший руки на груди и не скрывающий своего напряжения. От этого контраста, от того, как естественно и легко даётся Сандею каждое слово и каждый жест, неосознанно сжимаются кулаки. — У людей обычных порядок в законах и государстве. Неужели твои порядки другие?       — Не совсем. Быть может, не откажетесь продолжить разговор в месте... более уединённом? — неожиданно молодой человек осматривает церковь беглым взглядом, прежде чем задать вопрос.       — Боишься, что верующие прозреют от своей слепоты перед богом, услышав мои вопросы? — едва удерживает усмешку Дайнслейф. Уважения к вере ему всё ещё не было дано.       — О, ничуть, — и юноша тихо смеётся, прикрывая рот кулаком. — Вера ведь выбор каждого. Но такие разговоры могут помешать чьим-то молитвам и беседам с Господом, не хотелось бы отвлекать каждого гостя нашей церкви.       — Что ж, идём. Конечно, Сумеречный Меч соглашается на просьбу не из уважения к вере, ни разу. Хоть боги, молитвы и святости были далеки от его души, но он пришёл сюда не ради избавления жителей от этой веры, пусть та и была, по его мнению, вещью бессмысленной, если не вредной, а из личного любопытства. И коль Сандей столь терпеливо готов разъяснять ему азы, почему бы не прислушаться к его просьбе? Пусть Дайнслейф так думает и дальше. Отдалённое помещение, куда его приводит священник, совсем небольшое, напоминает больше жилую комнату с рабочим столом, нежели часть общего религиозного комплекса. Логично, ведь нужно где-то жить служителям? Кажется, это называется кельей, но капитан не слишком силён в названиях, да и не заинтересован. Сандей же, тем временем, в приглашающем жесте указывает на единственный стул в комнате у стола.       — Прошу прощения, наше жильё не слишком изобилует убранством, — уверяет в чистоте веры и равенстве каждого в церкви успешно, — посему могу предложить лишь единственное место, чтобы присесть. Вы хотели услышать о Порядке, что указывает нам Бог? — уточняет вопрос, когда Дайнслейф послушно садится, наблюдая снизу вверх за проповедником. Только сейчас улавливает военный, насколько юным выглядит, и одновременно с тем сам выглядит едва ли не частью какой-нибудь иконы или же байки священных рассказов. Светловолосый, со слегка вьющимися отросшими прядями, чистыми золотыми глазами и безупречными манерами. Неужто личиком приманивает постояльцев? И ведь стоит посмотреть на него внимательнее, как появляется понимание, почему церковь редко пустовала. Его ли ликом Бог сошёл на грешные земли?       — Тогда слушайте внимательно, капитан. Порядок, что дарован нам Всевышним, имеет свои границы и условия. Во многом схожести меж законом людским и божественным имеются, но не во всём, — шаг священника ближе, но Дайнслейф, который в любой другой ситуации нахмурился бы да вряд ли подпустил ближе, но сейчас лишь внимательно слушает, не отводя взгляда от чужих глаз. Верно, внимайте, капитан. — Например, есть один из принципов Порядка — честность. «Не оболги ни ближнего, ни чуждого, и только в честности возгорится мир достойный». Закон ведь не запрещает лгать, верно?       — Но запрещает обманывать.       — Не всегда, — Сандей подходит ещё ближе, едва не нависая над гостем, а тот всё ещё спокоен, не шевелится, будто… закован. Всё правильно, не страшитесь, ибо Порядок примет каждого в свои объятия. — Закон запрещает обманывать на деньги или другие ценности, но не защищает от предательства, не так ли? Не в бровь, а в глаз, святоша. Искусно вытягивает чудом из грешной души по ниточке знания, которые не боится применять, убеждая не одним лишь своим красноречием, но и последней оставшейся скептичной части рассудка, что чуяла что-то неладное и ещё пыталась сопротивляться, пыталась оспорить, и трубила в мозгу вовсю о том, что всё это… неправильно. Но этот аргумент уж слишком задевает за живое, затмевая сомнения.       — Божественный Порядок куда справедливее, ибо скован большим, чем писаные государством законы, — и ладонь мягкая в перчатке поправляет светлую прядь Дайнслейфа, что выбилась из-за уха. Его касания легки и непорочны, будто и впрямь нечто не от мира сего, как и сам Сандей, и от таких не хотелось отмахнуться или вовсе грубо чужую руку отбить. Такими хотелось… наслаждаться? Сумеречный Меч понимает слишком поздно, что смирение и терпение в его мыслях не принадлежны ему, чужды, навязаны, будто чьё-то вмешательство: незаметное, тонкое и аккуратное. Они же подорвали его скептицизм и недоверие, смогли заглушить глас неуважения, но не заставляли уверовать, о нет… Зачем же навязывать Вам то, что Вашей личности противоестественно, дорогой капитан?       — И в законах человеческих нет ничего о терпении, — будто читает мысли Сандей, ладонь от случайной пряди уводя ласково к голове да гладя легко-легко. — А наш Порядок гласит: «Прими каждого с уважением и благосклонностью, ибо такова суть мира Порядка».       — Закон…       — Несовершенен, дорогой Дайнслейф. Когда всё та же нежная ладонь перехватывает заострённый подбородок, проповедник говорит что-то о щедрости. Дайнслейф не запоминает — ни к чему в голове задерживаться чужим словам. Не то, что чужим мыслям, не так ли? И чужие действия Вы точно запомните, капитан. В его губы выдыхают что-то негромкое, кажется, о тепле, оставляя невесомый поцелуй. Чтобы запомнили, уважаемый Дайнслейф. Его целуют глубже после рассказа о помощи обездоленным, проводят по крепкому плечу ненавязчиво после притчи о Гармонии, а на очередном незапоминающемся принципе помогают подняться со стула за руку.       — Порядок щедр и открыт ко всем, — шепчет Сандей, — и примет даже самые закрытые души в свои ряды. Не желаете ли… помолиться? На колени капитан опускается под одобряющие поглаживания по голове, всё ещё нежные, почти… влюблённые. Ну о чём Вы только думаете, капитан? Сие естественная любовь настоятеля к заблудшей душе, что должна наставить на путь истинный. И взгляд священника становится теплее, когда Дайнслейфа ведёт Порядок к его паху, когда всё тот же Порядок наставляет того послушно расстегнуть брюки светлые, когда Порядок указывает, как молиться. Это особый вид молитвы, не сомневайтесь, и в конце Порядок вознаградит Вас своим вниманием. Сандей судорожно выдыхает с трепетанием светлых ресниц, чувствуя, как горячий язык проходится по всей длине его ствола, но не прекращает свой рассказ. Кажется, что-то о единстве Порядка. Как же много догмат у этого порядка, и как только запомнил все? Светлые ресницы трепещут, когда Дайнслейф губами обхватывает член в извращённой молитве, что придумана и задана не им, и в качестве поощрения волосы тому перебирает, слегка сжимая и оттягивая. Но всё ещё каждый жест его — возвышенная нежность, что не позволяет причинить боль.       — Порядок... милосерден, — на полустоне вещает проповедник дальше, лишь на миг глядя вниз, где Дайнслейф уже начинает головой двигать неспешно, изредка поднимая непреклонный спокойный взгляд к золотым глазам. Ах, как же усерден дорогой капитан, как он старается во благо Порядка… Сандей определённо знал, что в конце-концов этот заблудший ум откроется для молитвы, и предусмотрительно удалился в заброшенную келью в самой дальней части церкви, чтобы их откровение не было прервано. Только знал, не предвидел — ведь он хороший священник, но никак не предсказатель, и определённо не привнёс в сию искреннюю веру ни капли труда. Определённо не желал увидеть, как этот неверящий и гордый воин склонит свои колени пусть не в истинных словах исповеди, но в подчинении, не желал лицезреть, как тот усердно работает своим ртом не споров ради, а во имя Порядка. Добровольно, конечно же.       — Порядок… ах… вознаграждает усердие… — читает дальше, сглатывая нервно, и слегка на затылок давит ладонью, когда темп, взятый Дайнслейфом, кажется медлительной пыткой. Давайте же усерднее, дорогой капитан, Порядок ожидает. И слушается ведь, будто читает волю Божественного Порядка, заставляя Сандея приглушённо застонать. Рассказы о Порядке становятся более рваными, сбитыми и быстрыми, но не останавливаются вплоть до мига, когда проповедник вскрикивает и старается голову чужую оттянуть мягко. Но ведь молитва должна заканчиваться так, как желает молящийся, и он не имеет никакого права запрещать? В конце-концов, когда Сандей опускает глаза вниз снова, он видит запачканное белыми каплями лицо и послушный выжидающий ответный взгляд. И даже сейчас он шепчет что-то о помощи ближним, когда, застегнув брюки, помогает подняться с колен и утирает своим платком Дайнслейфа.       — И сколько же у вашего порядка этих догм? — спрашивает тот, в глаза златые глядя так, будто не было сейчас ничего совершенно. Простая молитва, что не помешает даже самой отрицающей душе.       — Достаточно, чтобы Вы навестили нас снова и послушали ещё, — улыбается кротко Сандей.       — У меня полно времени, не беспокойся, — Дайнслейф позволяет себе лёгкую ухмылку, прежде чем хрупкого проповедника подхватить за бёдра и на скромную кровать в углу кельи положить, нависая над ним.       — Вас так интересует Порядок? — священник слегка склоняет голову к плечу в любопытстве. Это… не входило в его планы. Не просто не входило — эти мысли не были навязаны капитану, а были его личной инициативой. И оттого ситуация интриговала, заставляя Сандея слегка сощуриться.       — Меня интересуешь ты. Твоему голосу не идут все эти правила.       — А Вам не подходят споры и недоверие, знаете об этом, капитан? Вместо ответа его затыкают поцелуем, грубо, бесцеремонно. Но ведь Порядок говорит нам о добре, Дайнслейф, неужели не услышали? И будто наперекор всем мыслям военный кусает чужую нижнюю губу, оттягивает, вырывая из нутра священника громкий стон. Руки Сандея вцепляются в чужие плечи, пожалуй, слишком сильно даже для своих же верований, но по искренне недоумевающему взгляду его реакция становится понятной. Кажется, не ожидал, что его ментальный контроль и подчинение могут так запросто сбросить и перехватить управление над своими мыслями и действиями? Дайнслейф насмешливо щурится.       — Не понимаешь, как утратил влияние, святоша? — он скалится, грубо удерживая чужой подбородок так, чтобы золотые глаза смотрели прямо в его собственные, холодные и беспристрастные. — А вот думай сам. Отделить собственные мысли от чужой прихоти нелегко, пока то было лишь мыслями и разговорами. Но от разговоров к действиям — и для капитана в глубинах подсознания стало очевидным. И тем проще было дождаться момента, когда разум Сандея будет слишком возбуждён, чтобы удерживать контроль. Пора вернуть унижение сторицей, только вот не оставить ему ни единой возможности заговорить о своих религиозных бреднях. И для Дайнслейфа это не вызывает ни малейшей трудности. Всё-таки голосу проповедника действительно куда больше наставлений шли тягучие стоны — когда крепкая рука касается его через одежду, оглаживая; всхлипывания — когда капитан дразняще играет с его сосками уже без всей этой ненужной формы святоши, то оттягивая, то сжимая; сладкие придыхания до закатывания глаз, когда Сумеречный Меч проявляет милосердие, почти что завещанное Порядком, и целует бледную кожу от шеи до паха. Всё это в общей сумме с растрепавшимися по подушке светлыми прядями, поплывшими золотыми глазами да приоткрытыми губами, что жадно ловили воздух, шло больше всех этих религиозных масок и словоблудий. Но Дайнслейф запрещает себе слишком долго акцентировать взор на манящем теле — в первую очередь, он должен получить наказание за то, как пользовался им. Око за око ведь тоже принцип Порядка, не так ли, дорогой Сандей? Едва понимающего реальность разметавшегося на узкой твёрдой постели настоятеля переворачивают на живот — от соблазнительной картины подальше — и капитан входит грубо, без особых прелюдий и растяжек, отчего стоны сплетаются воедино с болезненным скулением и мольбами смилостивиться хоть немного. О нет, милость — принцип твоего бога, а не Дайнслейфа. Никакой милости и прочих правил твоего порядка. Сильно. Быстро. Без жалости. Скажи спасибо, что до того позволил хоть немного получить наслаждения — не каждый день увидишь, как тебе капитан Внешней полиции заглатывает по самую глотку. Капитан чует, как Сандей из последних сил старается уловить контроль над его сознанием, но лишь ритмично вдалбливает того в кровать, пока тот пальцами сжимает тонкое покрывало, заглушая боль. И лишь когда Дайнслейф чувствует, что проповедник, в конце-концов, оставляет попытки подчинить мысли, то смягчается — ослабляет темп да рукой помогает получить тому разрядку второй раз. Но… всё-таки не удерживается от того, чтобы на своём возбуждении заполнить этого совершенно бесчестного священника. Растраханный, с раскрасневшейся от резких движений задницей, из которой стекает белая вязкая жидкость, пачкая покрывало, со взъерошенными во все стороны волосами, дрожащий и абсолютно изнеможённый Сандей… пожалуй, нравился Дайнслейфу. Во всём своём естестве, без чуждых философий, лишних слов и попыток украсть контроль над чужим сознанием. Наверное, он не отказался бы увидеть его таким снова.       — Запомни, настоятель, одну простую вещь, — шепчет капитан, наклоняясь к чужому уху. Проповедник лишь едва заметно ведёт плечом, чтобы хотя бы краем глаза наблюдать за «гостем». — Я всегда возвращаю долг, неважно, какой и кому. Не рискуй играться с моей головой. Сандей может лишь судорожно выдохнуть, когда Дайнслейф перед тем, как покинуть келью, оставляет нежный поцелуй на затылке. Ах… какой же он интересный человек, этот капитан Сумеречный Меч. Неужели он думает, что у Порядка не найдётся управы и на такого?