1
26 октября 2025 г., 23:15
Хотару решила сообщить о поездке приёмным родителям по прибытии на остров — это казалось самым разумным вариантом. Пусть она и была совершеннолетней, в глубине души теплился страх, что они попытаются помешать её плану, и тогда всё рухнет.
Недавно Кэнта дал согласие на её переезд в общежитие при университете — этот предлог и позволил ей так поздно вечером выкатить на улицу чемодан и вызвать такси.
Нанами проводила дочь до лифта, окинув напряжённым взглядом. В нём читалось беспокойство, но вместо расспросов она мягко обняла Хотару, притянув к себе, и тихо прошептала на ухо:
— Будь осторожна с этими… студенческими порывами. Сердце — не игрушка. И позвони, когда доберёшься.
Щёки Хотару вспыхнули, и она почувствовала, как по ним разливается жар, от которого ещё заметнее становилась крошечная родинка под левым глазом — та самая, что, по словам Нанами, делала её лицо «нескучным».
Она узнала эту интонацию — Нанами с недавних пор всё чаще заводила с ней доверительные, хоть и смущающие, беседы о первой любви и отношениях. Она делала это ненавязчиво, словно давая понять: «Ты можешь рассказать мне всё, ведь я на твоей стороне». И сейчас, в этот самый неподходящий момент, она снова пыталась её предостеречь, даже не подозревая, насколько всё было серьёзнее ночных свиданий.
Хотару молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Створки лифта медленно сомкнулись, отрезая её от беспокойных глаз Нанами.
План был прост, как пять пальцев. Она повторяла его про себя, словно мантру, пытаясь заглушить дрожь в коленях. Позвонить через час… Сделать голос сонным… Но стоило ей лишь подумать о самолёте, как заученные шаги рассыпались, а внутри всё сжималось в тугой, дрожащий ком.
Полёт займёт три часа. Её ночной визит повергнет тётю в шок, а значит, впереди — дешёвый мотель у аэропорта Кагосимы и несколько часов одиночества в незнакомом городе. От одной этой мысли ноги стали ватными.
Таксист что-то пробормотал под нос и забросил чемодан в багажник. Машина рванула с места, увозя Хотару далеко от уютных, залитых светом улиц Сэтагаи. Она прильнула к стеклу, провожая взглядом уплывающие знакомые места — словно гаснущие маяки старой жизни. На душе лежала тяжесть от лжи и надвигающейся неизвестности.
Где-то там, за горизонтом, её уже ждал остров, окутанный туманом и шёпотом забытых богов. Она ещё не знала, что её тяга — не просто инстинкт, а зов крови, на который острову понадобилось восемнадцать лет, чтобы пробиться сквозь все преграды.
О своём путешествии она не сказала никому, включая близких друзей. Акари, её лучшая подруга, закидала бы её паническими голосовыми сообщениями. А Юма, с его заразительным хохотом и планами на летние фестивали, лишь больнее напомнил бы, от какого простого счастья она добровольно отрекается.
Да и что она могла бы сказать? «У меня умер дядя и я еду попрощаться»? Но она даже не знала, кого именно потеряла. Хотару оплакивала не его, а голос из детских телефонных разговоров, который скупо, но мягко хвалил за хорошие оценки и давал мудрые наставления.
С тех пор утекло много воды — они отдалились из-за тайн, создавших невидимый барьер между ними, что породило особый вид вины. Вины за упущенные возможности, которые уже не наверстаешь.
Также она чётко понимала, что истинная цель этой поездки — не прощание, а расследование. И использовать его смерть в качестве оправдания, пусть и правдивого, было кощунством, которое осквернило бы столь горестный предлог.
Этот поступок принадлежал ей, а из-за пустых оправданий мог утратить свой смысл. Хотару решила, что будет нести за своё решение полную ответственность — и поедет не из-за похорон, а несмотря на них.
Она надеялась, хоть и весьма слабо, что вернётся к началу семестра. Но обратный билет, который так и не был куплен, висел в горле колом, не давая вздохнуть полной грудью. Даты возвращения не существовало. Было только «туда».
Шум аэропорта обрушился на Хотару холодным душем. Паника, копившаяся в такси, отступила, забившись в самый тёмный угол сознания. Теперь нужно было двигаться. Она вцепилась в ручку чемодана так, что костяшки побелели, и направилась к стойке регистрации, отчеканивая каждый шаг. Её лицо было маской ледяного спокойствия, за которой она пыталась спрятаться.
Но когда палец завис над кнопкой вызова, она передумала. Голос мог дрогнуть, а на заднем фоне были отчётливо слышны объявления о рейсах. Потому в семейном чате всплыло короткое, сухое сообщение, будто от кого-то чужого: «Заехала в общагу, всё ок».
Ответ не заставил себя ждать: несколько безмятежных эмодзи с большими пальцами. Хотару представила, как Нанами, уже в пижаме, ставит телефон на зарядку, а Кэнта что-то бормочет во сне.
Они верили этой кучке букв на экране и были убеждены, что их дочь в безопасности под крышей общежития. Но она стояла в аэропорту, чувствуя, как тяжесть обмана прожигает её изнутри, и делала шаг навстречу тайнам своего прошлого, которые от неё так тщательно скрывали.
***
Воздух Кюсю пах иначе. Не бензином и бетоном, а влажной землёй, морем и чем-то ещё — сладковатым и тревожным. Уже утром, в ожидании поезда до Киришимы, её взгляд зацепился за старуху на противоположной стороне улицы. Женщина в потрёпанном, выцветшем кимоно стояла неподвижно и неотрывно смотрела прямо на неё. Когда же Хотару на секунду отвернулась, чтобы свериться с картой в телефоне, старухи будто и не было. На её месте, у стены, лежал лишь смятый хиганбана — цветок смерти, алый, как свежая кровь. По спине пробежал ледяной холодок, и на мгновение воздух снова показался ядовитым, как в ту ночь. Но разум тут же отбросил суеверия. — Не выспалась, — сурово прошипела она сама себе, заставляя ноги двигаться вперёд. Ночь в самолёте и неуютном мотеле была позади, а солнце поднималось над городом, заливая его тёплым, медовым светом. И это работало. Картина пробуждающейся Кагосимы с её неторопливым ритмом и мягкими очертаниями крыш по-настоящему успокаивала. Но было и что-то ещё. Вдыхая местный воздух, она чувствовала прилив сил, словно каждая клетка её тела пила невидимую энергию, что витала вокруг. Внутри будто текло тихое, но уверенное электричество, заглушая усталость и переживания. Она была здесь. На острове, куда так стремилась. Это осознание было похоже на щелчок замка. Того самого, что наконец-то защёлкнулся, вернув нечто на своё место. Оно не приносило радости — скорее, странное чувство завершённости. Пустота, которую она так долго носила в груди, не исчезла, но теперь в ней появился отклик — он напоминал настороженный шёпот, ждущий её голоса, чтобы обрести форму. Вдалеке послышался слабый шум поезда. Он появился на повороте — маленький, двухвагонный, выкрашенный в цвет молодой листвы. Этот поезд не был похож на стремительные токийские синкансэны. Скорее, напоминал игрушку, чей округлый капот и большие, почти наивные фары вызывали невольную улыбку. Он подкатил к платформе с тихим шуршанием, а дверь мягко открылась, приглашая внутрь Хотару и ещё нескольких людей поодаль. Зелёный вагон пах старым деревом и солёным ветром. Устроившись у окна на просевшем сиденье, она выдохнула. За стеклом поплыли рисовые поля, уступами поднимающиеся в туманные холмы. Пальцы сами набрали номер, выжженный в памяти за годы видеозвонков. С каждым гудком сердце колотилось всё громче, подступая к самому горлу. Она тысячу раз репетировала этот разговор, но все заученные фразы рассыпались в прах, оставив лишь сгусток нервов в груди. Послышался щелчок — трубку взяли. Не дожидаясь ответа, Хотару начала первая: — Тётя, это я, — голос сорвался на полуслове, но она заставила себя продолжать, давясь собственной паникой. — Я… еду к тебе. Только что села на поезд до Киришимы. Скоро буду… Она чуть не сказала «у вас» — привычное, отполированное за годы слово, которое всегда означало их двоих: тётю и дядю, неразрывное целое на том конце провода. Но это «вы» застряло в горле колючим комом. Теперь не было «их». Не было тёплого басистого смеха дяди Исао, подхватывающего разговор на заднем плане. Осталась только тишина с одной стороны провода. И её собственная, оглушительная, с другой. Отныне образ тёти казался одиноким, и обращаться к нему в единственном числе было невыносимо больно и неправильно. В ответ не последовало ни крика, ни упрёков. Лишь гробовая тишина, такая густая, что сквозь неё едва пробивался прерывистый, тяжёлый вздох. Хотару сжала телефон так, что корпус затрещал. — Не надо было приезжать, Хотару. — После долгого молчания фраза прозвучала как усталая констатация неизбежного факта. — Твои родители… они ведь не для того увозили тебя, чтобы ты сейчас оказалась здесь. Ты не должна была сюда возвращаться. Хотару застыла, глядя в стекло, за которым начали мелькать тени её прошлого. Похоже, её ждали. Но не с распростёртыми объятиями. Она знала это, а слова тёти Фудзико лишь подтвердили многочисленные догадки. Однако внутри разгорелось горькое, отравляющее чувство обиды и непонимания. Её единственный, запоздалый визит расценивали как ошибку. — Но почему? — резкий, почти злобный вопрос сорвался с губ. Хотару устала жить в недосказанности, которая душила своей невидимой рукой. — Я уже здесь и не поеду назад. Вновь воцарилось молчание. Казалось, можно было услышать отчаяние тёти. Когда она заговорила снова, её голос был безжизненным, как шёпот опавших листьев. — Раз уж это случилось… — она сделала паузу, и Хотару услышала, как с другой стороны провода сдерживается рыдание. — Значит, так было предначертано. Приезжай. Поговорим позже. Связь прервалась. Хотару медленно опустила телефон, не в силах оторвать взгляд от проплывающих за окном зарослей бамбука, которые стали похожи на бесконечную зелёную стену, отделяющую её от прежней жизни. В отражении окна на миг промелькнули и её собственные карие глаза, полные непролитой тревоги.
