2
4 ноября 2025 г., 01:43
Дом тёти Фудзико стоял в стороне от главной дороги, в конце узкой улочки, мощённой крупным булыжником. Он не бросался в глаза, а словно прятался за старым каменным забором. Низкая деревянная калитка, когда-то выкрашенная в чёрный, теперь была седой от времени и отслаивалась мелкими щепками. На ней ещё можно было прочесть табличку с надписью «Курокава», но очень смутно.
Это было старое одноэтажное строение с тёмной, почти чёрной черепичной крышей и белыми стенами, которые отсырели и покрылись сероватыми разводами. Прямо перед домом лежал крошечный, но ухоженный садик. В нём не было буйства красок, только несколько камней, поросших изумрудным мхом, куст папоротника и одинокий, приземистый клён.
Когда Хотару, волоча чемодан, остановилась у калитки, ветер подхватил и растрепал короткие каштановые волосы, отчего она невольно провела по ним рукой, пытаясь вернуть хоть какую-то форму и чувствуя нервозность.
Она оказалась на пороге запечатанной истории своей семьи. Воздух, густой от запаха смолы и стоячей воды, был наполнен такой глубокой, вековой печалью, что у Хотару перехватило дыхание. Каждый элемент этого места безмолвно кричал о том, что она опоздала.
Подходя к двери, её осанка стала удивительно гордой, не по-девичьи. Обычно Хотару сутулилась, стараясь казаться меньше и незаметнее, но в моменты решимости инстинктивно выпрямлялась, будто невидимая рука мягко, но неуклонно поправляла её плечи.
Она не успела даже постучать. Дверь бесшумно отъехала в сторону, словно дом сам решал, впускать ли незваную гостью. На пороге стояла тётя Фудзико, но это была лишь бледная тень той женщины, чьё мудрое и добродушное лицо хранила память Хотару с последнего видеозвонка.
Теперь на неё смотрел человек, чьи черты истончились горем. Морщины у глаз и губ стали глубже и резче, будто их вырезали недели бессонных ночей. Увидев племянницу, Фудзико не заплакала и не смягчилась. Она просто сгорбилась ещё сильнее, словно невидимый груз на её плечах вмиг утроил свою тяжесть. Её взгляд был бездонным и печальным.
Их первая встреча за десять лет оказалась безмолвной и серой, как выцветшая фотография. Ни объятий, ни улыбок — лишь усталый взгляд Фудзико и тяжесть невысказанного.
— Заходи, — голос тёти прозвучал тихо и хрипло, будто она разучилась говорить от долгого молчания. — Раз уж приехала… чай заварю.
Фудзико развернулась и медленно зашла в полумрак дома, не оборачиваясь. Хотару на мгновение застыла на пороге, чувствуя, как её недавняя решимость тает, сменяясь щемящим чувством вины. Она переступила порог, и дверь закрылась, мягко щёлкнув, словно последняя связь с внешним миром была окончательно разорвана.
Внутри стоял тяжёлый воздух, словно дом не проветривали уже несколько дней. На небольшом алтаре у входа тлели благовония. Вязкий, сладкий запах увядающих белых лилий смешивался с дымом сандала, создавая удушливую атмосферу скорби.
Дядя умер внезапно. Когда ещё в Токио Хотару узнала детали, слова Фудзико прозвучали особенно пугающе и трагично:
— Врачи сказали, инсульт, — тётя беззвучно плакала. — Слишком молодой… Здоровый… Ни на что не жаловался.
Она замолчала, а потом прошептала так тихо, что Хотару едва расслышала:
— А я-то думала… это из-за тех кошмаров. Последние недели он почти не спал. Всё ворочался и твердил, что чувствует, как «что-то шевелится в стенах».
Теперь, оглядывая тёмные углы прихожей, по спине Хотару пробежала знакомая, детская дрожь. Она давно научилась отвергать суеверия, но здесь, в этом доме, затвердевший панцирь логики дал трещину. Каждая тень казалась живой, а любое пятно на стене — притаившимся силуэтом.
И всё же гостиная, куда зашла тётя, стала неожиданным островком света и порядка. Сюда, словно в последний оплот здравомыслия, сочился рассеянный дневной свет. В самом центре, подобно сердцу этого пространства, стоял невысокий котацу, а на нём — недочитанная газета и пустая чашка.
— Я как раз собиралась наводить порядок, — голос тёти прозвучал за её спиной. Хотару вздрогнула. Фудзико стояла в дверном проёме, сжимая в руках подол фартука. Она кивнула в сторону стола. — Ты уж извини… Не ждала гостей.
«Гостей». Слово повисло в воздухе, горькое и неверное. Хотару не гостья, а плоть от плоти этого дома, которого никогда не знала. По правде говоря, она не знала ничего ни о Кюсю, ни о предках, чьи портреты, наверное, пылились где-то на антресолях. Но она была последней из рода Курокава, стоявшей в этом старом доме, и от этой мысли по коже пробежали мурашки.
Её взгляд снова скользнул по кружке с подсохшим налётом на дне и развёрнутой на странице прогноза погоды газете. Лежат ли они здесь с того самого дня?..
Тётя, словно поймав её мысль, резко подошла к столу и всё убрала. Её движения были отрывистыми, почти паническими. Она растворилась в темноте коридора и вскоре вернулась с двумя пиалами дымящегося чая.
Тишина, что последовала за этим, была густой и тяжёлой. Они сидели, прислушиваясь к звону фарфора и собственным мыслям. Горячий чай обжёг губы, но странным образом дал Хотару немного сил, прояснив сознание. Она вдруг почувствовала свинцовую усталость, что копилась в ней с вечера.
— Спасибо за чай, — наконец проговорила она. Голос прозвучал громче, чем ожидалось.
— Не за что, — Фудзико не поднимала глаз. — Дорога была… трудной?
— Далёкой, — уклонилась Хотару. Ей хотелось узнать о главном, но слова застревали в горле. Вместо этого она спросила: — А это… его чашка?
Тётя вздрогнула, будто её ошпарили. Хотару тут же ощутила на себе жгучий стыд и с досадой заметила, что снова грызёт ноготь — старая привычка. Она резко одёрнула руку, спрятав её под стол. Вопрос вырвался бестактный, ранящий — и осознание этого пришло слишком поздно.
— Нет, — тётя ответила слишком быстро. — Нет, его… я убрала. Это моя.
Но в её взгляде, мельком брошенном на пустой теперь котацу, читалось что-то иное — будто она только что совершила предательство, убрав последний след мужа. И в этих словах Хотару впервые почувствовала не просто горе, а настоящий, животный страх, который жил в стенах этого дома.
Неловкость повисла между ними плотной завесой. Чтобы разорвать её, Хотару, чувствуя тяжесть в висках, поставила пустую чашку и задала единственный нейтральный вопрос, который пришёл в голову:
— А как сейчас магазин?
Он, казалось, не заставил тётю вздрогнуть, но какая-то тень пробежала по её лицу. Она отвела взгляд к окну.
— Всё, как всегда. Мелочёвка, сувениры… — Фудзико махнула рукой — усталый, потухший жест. — Туристы есть, не без этого. Работа идёт.
Но её голос звучал плоско, словно заученная мантра, в которую она сама уже не верила. Это место не было похоже на то, где жили люди с достатком: потёртая старая мебель, подтекающая терраса, фартук в аккуратных заплатках.
Хотару вдруг со всей ясностью осознала: этот дом, комната, ложь — всё было частью одного целого. Они не просто утаивали от неё правду. Они годами поддерживали иллюзию благополучия, за которой скрывалась медленно подступающая пустота.
— Тётя… — начала Хотару, но та резко поднялась.
— Тебе надо отдохнуть с дороги. Я постелю футон.
Это прозвучало как приговор, обрывающий любые дальнейшие расспросы. Диалог был окончен. Стена, которую Хотару надеялась разрушить, оказалась не из недосказанности, а из самого прочного материала — молчаливой, отчаянной любви, которая предпочитала лгать, чтобы защитить.
***
Хотару проснулась под вечер, забыв в полудрёме, где находится. Но следом воспоминания накатились тяжёлой волной: самолёт, поезд, уставшее лицо тёти и чай, выпитый в гнетущем молчании. Груз, копившийся в ней с отъезда из Токио, не ушёл — он лишь затаился в мышцах, превратившись в глухую, ноющую боль. Чтобы прогнать оцепенение, она раздвинула сёдзи, впустив внутрь свежий, прохладный воздух. Всего несколько часов назад эта комната стала свидетелем её слабости — тут Хотару впервые за долгое время горько, по-детски разрыдалась, осев на пол, не в силах больше сдерживать боль от смерти дяди и ледяного приёма. И самое ужасное заключалось в том, что эти слезы были бесполезными. Они не могли вернуть Исао. Она знала это с тех самых пор, как потеряла родителей. Тогда мир для неё не рухнул — он онемел. Превратился в паутину, сквозь которую доносились лишь обрывки чужих голосов. Она не кричала и не звала их. Она ждала. Тихо сидела в углу, вцепившись в плюшевого кота, и надеялась, что вот-вот скрипнет дверь, повеет мамиными духами, а вдалеке послышится голос отца. Хотару винила себя. Это была не вина из-за плохой оценки. Это было глубинное, животное чувство, не имевшее слов и доказательств. Будто где-то на самом дне сознания шевелился уродливый, невысказанный червь: «Всё из-за меня». Хотару не знала, почему. Но её детское нутро, пропитанное странными запахами и тенями, безошибочно улавливало связь. Родители умерли не «просто так». Взрослые говорили «несчастный случай», но их взгляды, устремлённые на неё и полные внезапной жалости и странной настороженности, говорили об обратном. Случилось нечто ужасное, и оно было как-то связано с ней. Не с её поступком, а с самим фактом её существования. Их смерть была не случайностью, а расплатой. За что? Хотару не знала. Она мысленно заключала сделку с невидимыми силами: «Веди себя хорошо и, возможно, они простят. Возможно, вернутся». Но не вернулись. И оставили внутри неё выжженную пустыню. Узнав о смерти дяди, она повторила привычный сценарий: не плакать, стиснуть зубы и вжаться в спинку кровати. Думать, а не чувствовать. Всё, что ей оставалось — хранить в памяти его лицо, пока то не исчезнет. Но здесь, в этой тихой комнате на Кюсю, случилось нечто непоправимое. Стена, выстроенная из рациональности и запретов, дала трещину. Может, виной тому была накопившаяся усталость. Или напряжённая встреча с тётей, которая больно напомнила о детском одиночестве. А, возможно, сам этот дом, пропитанный потерями, ослабил дух Хотару. И осознание своей полной беспомощности на этот раз заставило её обмякнуть. План «быть сильной» рухнул, и ей пришлось встретиться лицом к лицу с тем самым восьмилетним ребёнком, который так и не понял, почему его бросили. Хотару сделала глубокий вдох и поморщилась — боль в висках не утихла, а лишь сменила характер. В Токио усталость проходила после сна; здесь же сон лишь подменял одну слабость другой, оставляя тело ватным и разбитым. Она снова была той маленькой девочкой в пустыне, но на этот раз ей предстояло не ждать, а идти вперёд. Внезапно в глубине сада, у маленькой старой пагоды, что-то шевельнулось. Птица на ветке клёна встревоженно взмахнула крыльями и умчалась прочь, словно испугавшись чего-то. Сердце Хотару ёкнуло. На автомате она накинула свитер и вышла в коридор. — Тётя? — тихо позвала она. — Я ненадолго на улицу. Из кухни донёсся приглушённый, усталый голос: — Там уже прохладно… Не задерживайся. В голосе Фудзико была лишь апатия и никакой тревоги, что странным образом успокоило Хотару. Если бы там было что-то по-настоящему опасное, тётя отреагировала бы иначе. Ей и самой было непонятно, почему она решила выйти, но вернуться в комнату уже казалось странным. На улице слышалось стрекотание сверчков и шелест листвы. Сад, такой умиротворённый днём, теперь выглядел иначе — тени вытягивались, превращая кусты в неясные очертания. Хотару медленно направилась туда, где нечто спугнуло птицу, огибая заросли и каменные композиции. Но в том месте не оказалось ничего примечательного. Лишь лежащий на влажной земле, у самого подножия пагоды, кусок угля. Хотару неосознанно пожала плечами, подумав на лягушку или дикого зверька, и всё же что-то продолжало удерживать её взгляд. Уголёк. Он был необычным, удивительно гладким и почти идеально круглым, словно кто-то обточил его. Подойдя ближе и склонившись к нему, Хотару ощутила на коже едва уловимую, тёплую вибрацию. В нём было что-то… до боли знакомое. В голове застучало: «Не трогай». Но было уже поздно. Рука, будто повинуясь древнему инстинкту, сама потянулась к угольку. Что-то в нём звало и манило, как забытая колыбельная. Её пальцы коснулись шероховатой, тёплой поверхности — такой, будто его недавно достали из костра. И в тот же миг перед глазами, словно вспышка, возник образ: её бабушка, уже совсем старая, что-то нашёптывает над таким же угольком в ладонях. Хотару знала её лишь по фотографиям, ведь та умерла, когда она была маленькой, но возникшая картина выглядела слишком настоящей — настолько, что можно было подумать, что это произошло здесь и сейчас. Резко отпрянув, она одёрнула руку. Уголь лежал неподвижно. Произошедшее походило на удар током. На долю секунды реальность распалась. Хотару не просто вспомнила бабушку — она увидела её: морщинистые руки, тень от склонённой спины, шёпот, который, казалось, ещё висел в воздухе. Эта галлюцинация на мгновение стёрла границу между прошлым и настоящим. Но бабушка испарилась, а ощущение её присутствия осталось — жгучее и необъяснимое. Сердце заколотилось с такой силой, что отдалось болью в ушах. Всё в саду осталось прежним: тот же вечерний свет, те же тени. Самое ужасное было в том, что ничего вокруг не подтверждало только что пережитый опыт. Её разум вдруг выдал сбой. Она сжала ладонь, словно пытаясь поймать остатки того странного тепла. Внутри всё кричало, что ничего не было, но её мозг взвинчено твердил обратное. — Чёрт… — выдохнула Хотару, нахмурившись разглядывая пальцы. На них не было никаких следов или угольных пылинок — лишь память о прикосновении к чему-то, чего не должно было существовать. — Надо выпить что-то от нервов. Сейчас, пока не поздно. И эта банальная мысль стала её спасательным кругом. Гораздо проще было поверить в собственное помешательство, чем допустить, что тёплый кусок угля в саду может быть порталом в прошлое. Чувствуя лёгкое головокружение, Хотару уже собралась было подняться, как вдруг услышала тихое потрескивание. Оно доносилось от уголька. Кинув на него встревоженный взгляд, она с ужасом осознала: камень покраснел, будто раскалённый металл — от него шёл едва заметный жар, искажающий воздух. Адреналин ударил в виски, мгновенно смывая и усталость, и головную боль. Хотару резко вскочила на ноги и отпрыгнула назад, нащупывая за спиной опору. Её пальцы впились в упругую ветку старой сливы, и, не раздумывая, с силой дёрнули на себя, чтобы отломить. Дерево хрустнуло. Теперь в её руке был не просто прут, а оружие — убогое, но дающее хоть какую-то иллюзию контроля. — Эй! — её голос прозвучал резко и громко, нарушая вечернюю тишину. В нём не было страха, а скорее гневная, требовательная готовность к бою. — Кто здесь?! Это ваши дурацкие шутки? Она вглядывалась в сгущающиеся сумерки, ожидая увидеть хихикающих школьников или соседа-неудачника. Но в ответ была лишь тишина, нарушаемая тихим, настойчивым потрескиванием раскалённого угля. И этот звук был страшнее любого человеческого смеха. Её рациональный мир расползался по швам, и она инстинктивно готовилась к защите — не от чьих-то розыгрышей, а от чего-то, что не укладывалось в её прежнюю жизнь. Хотару застыла в глупом, нелепом оцепенении. Что делать, когда твой враг — тлеющий булыжник? Бежать? Сражаться с ним на палке? Уголь тем временем настойчиво потрескивал, его алое нутро пульсировало в такт её учащённому сердцебиению, слабо освещая резные черты каменной пагоды. Он не угрожал пожаром — он угрожал её рассудку. Собрав волю в кулак, она вытянула руку с веткой и, затаив дыхание, ткнула его. Этого лёгкого касания хватило, чтобы уголёк покатился. Но не в сторону, а по дуге, будто невидимая рука толкнула его прямиком к ногам Хотару. К её окончательному ужасу, под ним не было никаких проводов, что могли запустить такую реакцию — лишь покрытое тёмным мхом каменное основание. Она отпрянула, стиснув зубы, чтобы не закричать. Это было уже не странно, а просто безумно. Движения угля были слишком точными и осмысленными. Он катился к ней, как к магниту, игнорируя законы физики. Инстинкт выживания, наконец, пересилил оцепенение. Не отпуская палку, Хотару рванулась к дому. Земля уходила из-под ног, влажная и предательская, корни деревьев цеплялись за ступни, а тени будто тянулись к ней цепкими руками. И тут, запыхавшаяся, она услышала его. Не потрескивание, а тихий, мелодичный звон, похожий на хрустальный колокольчик. Оглянувшись через плечо, Хотару увидела, что уголь больше не катится по земле. Он воспарил в воздухе, догоняя её, а его форма начала меняться, теряя твёрдость. Камень плавился в мерцающий сгусток голубого пламени, из которого и доносился тот самый звон. Хотару взвизгнула и крепко зажмурилась, когда он настиг её, коснувшись груди. Всё произошло так быстро, что она даже не успела подумать о конце. Но, к удивлению, жар не обжог и не расплавил её — напротив, прикосновение было похоже на тёплые объятия со старым другом. Огонь мягко растворился внутри. Она замерла, раскрыв рот от изумления и вслушиваясь в тишину. Головокружение и усталость как рукой сняло. Тело наполнила странная, ни с чем не сравнимая лёгкость, а в ушах продолжал стоять тот самый хрустальный перезвон. Она медленно разжала пальцы, и ветка сливы с глухим стуком упала на землю. Внутри, в самой глубине её существа, что-то щёлкнуло и встало на своё место. Хотару обернулась и посмотрела на сад. Тени больше не казались враждебными — они стали просто тенями. Она чувствовала их. Слышала шёпот листьев и тихую, древнюю жизнь этого места. Стена, отделявшая её от мира, рухнула. «Мамору», — прошептала она про себя, не зная, откуда пришло это имя, но уверенная, что оно — единственно верное. Она застыла возле сада, неподвижная, как та каменная пагода, и ждала, когда странная эйфория рассеется, уступив место панике. Но та не приходила. Вместо неё была… наполненность. Пустота, что годами гнездилась под рёбрами, будто затянулась тёплой, живой тканью. Внутри что-то тихо пело — хрустальный колокольчик отдавался уже не в ушах, а в самой крови. Хотару неуверенно ткнула себя пальцем в грудину. Обычная кожа и кости — никакого голубого пламени и раскалённого угля. Но стоило ей закрыть глаза, как она буквально чувствовала его присутствие. Не голос или образ, а стойкое, безмолвное ощущение другого, притаившегося в душе существа. Это походило на осознание, что у неё появилась вторая пара лёгких. Она сделала шаг, и мир отозвался иначе. Хотару могла услышать влажное дыхание сада и шелест каждого отдельного листа, уловить пульсацию жизни в спящих корнях под землёй. Новое ощущение не было похоже на зрение или слух. И от этого кружилась голова. — Что ты со мной сделал? — прошептала она в пустоту, обращаясь к тому, чьё присутствие было таким же реальным, как стук её сердца. В ответ — тихое, тёплое сияние где-то в глубине, похожее на одобрительную улыбку. Никакой боли, лишь безмолвный ответ, понятный одной только душе: «Я дома». А потом до неё донёсся новый звук — на этот раз из мира людей. Скрип двери. И голос тёти Фудзико, прозвучавший с непривычной тревогой: — Хотару? Ты там? Что это был за шум? Она обернулась. И впервые за этот вечер её охватил не страх перед неизвестностью, а острая необходимость скрыть произошедшее. Как будто Хотару нечаянно подслушала главный секрет мироздания, и теперь единственной задачей было сделать вид, что она ничего не знает. «Веди себя, как обычно», — прозвучало из самых недр души. Этот внутренний голос был на удивление мудрым и настойчивым, словно знал, что тёте Фудзико не нужны лишние подробности. Хотару прикусила губу, пытаясь подавить дрожь. Эта чужая, но такая уверенная мысль выбивала из колеи сильнее, чем летающий уголь. — Э-э, тут была птица… — её голос прозвучал неестественно высоко и сорвался. — Большая, тёмная. Ворона, наверное? Она судорожно соображала, перебирая в памяти мелькнувший силуэт. То была не ворона, но все названия птиц разом вылетели из головы, оставив лишь панику. Тётя вышла на край террасы, кутаясь в выцветший халат. Её взгляд, острый и подозрительный, медленно скользнул по затихшему саду, а затем уставился на Хотару. — Вороны… — она произнесла это слово медленно, растягивая гласные, будто пробуя его на вкус. — Да, они тут есть. Но от них такого шума не бывает. Ты кричала. Фудзико стояла неподвижно, и в её позе читалось не просто беспокойство, а напряжённая готовность. Она не удивилась странному шуму, а пыталась понять, была ли её племянница причиной или жертвой. — Ой, да… — Хотару почесала затылок, чувствуя, как по шее разливается предательский жар. Она уставилась на свою обувь, словно ответ был написан на потёртой подошве. — Я… просто испугалась. В Токио не с чем так столкнуться. Там асфальт, а тут… — она беспомощно махнула рукой в сторону темнеющего сада, — …всё живое. И громкое. Она замолчала, сглотнув комок в горле. Враньё выходило хлипким и корявым. Рядом с молчаливой стойкостью взрослых, годами хранивших тайны от неё, эта попытка казалась жалкой детской ужимкой. Тётя не стала спорить или уличать её. Фудзико лишь медленно перевела взгляд с племянницы на темнеющее небо, а затем обратно. В её глазах не было гнева — лишь усталая, почти профессиональная оценка ситуации. Она поняла главное: ложь. А значит, за ней что-то стоит — этого было достаточно. — Пойдём, — её голос прозвучал ровно и бесстрастно. — Смеркается. Тут и до простуды недалеко. Она развернулась и скрылась в доме, щёлкнув выключателем. Маленький фонарь на террасе бросил на землю жёлтый, унылый круг, подчеркнув, какую тьму он не может осветить. Хотару послушно поплелась следом, и внутри её кольнуло — коротко и укоризненно. То самое присутствие словно щетинилось, выражая лёгкое презрение к её актёрскому мастерству. «Ну и хозяйка мне досталась», — будто говорило оно. — А сам-то, — тихо проворчала она в ответ, чтобы тётя не услышала. Спорить с собственными галлюцинациями было нелепо, но иного выхода не оставалось. С кухни тянулся сладковатый запах специй и горячей еды. Фудзико закончила готовить и пригласила Хотару присоединиться к трапезе. В тарелке перед ней лежало самое настоящее солнце. Якисоба дымилась жаром, а щедрый хаос из свинины и овощей напоминал осенний листопад. Этот незатейливый ужин пах так, как пахнет счастье — жарено, сытно и по-домашнему. Тёте было за пятьдесят, и она всегда делилась с племянницей рассказами о своей любви к готовке. Подцепив палочками лапшу и отправив её в рот, Хотару убедилась на деле, что даже такое простое блюдо стало шедевром в руках Фудзико. — Тебе бы готовить на заказ, — проговорила она, почти не отрываясь от тарелки. Желудок, долго сводивший от голода, наконец утихомирился, а тяжёлые мысли отступили перед простым физическим удовольствием. — Очень вкусно. Фудзико безучастно отмахнулась, искусно накручивая собу на палочки. Её взгляд был прикован к чему-то за пределами этой комнаты. — С едой во рту не разговаривают, — мягко, но строго заметила она. И, дождавшись, когда Хотару прожуёт, задала вопрос, от которого у той похолодело внутри: — Нанами и Кэнта… они знают, что ты здесь? Он повис в воздухе, острый и неожиданный, как удар исподтишка. Отрепетированный монолог о переезде в общежитие тут же показался Хотару убогим. Она почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — Они… — Хотару замялась, глотая кусок мяса, который вдруг стал безвкусным. — Они думают, что я в общежитии. Просто… не успела им всё объяснить. Она опустила глаза, избегая встречного взгляда. Это была не совсем ложь, но и не правда — лишь удобная её часть, которую, как эстафетную палочку, Хотару приняла от взрослых, годами строивших из неё целую крепость. Фудзико медленно кивнула, и в её глазах мелькнуло нечто тяжёлое — не укор, а усталое понимание. — Значит, не знают, — констатировала та без эмоций. Слова прозвучали подобно приговору их общей лжи, в которой теперь замешана и Хотару. Она резко взмахнула руками, словно отгоняя невысказанный упрёк, и речь полилась из неё торопливым, оправдывающимся потоком: — Я собиралась им сказать! Честно! Просто… — Хотару прикусила губу, судорожно подбирая хоть какое-то правдоподобное оправдание. — Времени не было. Всё случилось так внезапно… дядя… На последнем слове пальцы Фудзико, лежавшие на столе, резко сжались в тугой, беспомощный кулак. Словно невидимая игла вонзилась ей прямо в сердце. В воздухе повисло общее, тягостное чувство вины, связавшее их воедино. — В общем… — голос Хотару стал тихим, боясь нарушить хрупкое перемирие. — Я… позвоню им сегодня. Скажу, где я. Фудзико медленно разжала пальцы. Она подняла на племянницу взгляд, в котором усталость боролась с решимостью. — Нет, — тихо, но неоспоримо произнесла она. — Не звони. Хотару замерла с разинутым ртом, ожидая чего угодно, но только не этого. — Пусть думают, что ты в общежитии, — тётя отодвинула свою тарелку. Движение было окончательным. — Чем дольше они будут в неведении… тем больше у тебя будет времени. — Времени? — переспросила Хотару, не понимая. — На что? Фудзико встала и подошла к окну, глядя в чёрное стекло, в котором отражалась их сломленная трапеза. — На то, чтобы понять, зачем ты на самом деле сюда приехала. И… — она обернулась, а в её глазах впервые за вечер вспыхнул отблеск чего-то древнего и безжалостного, — …чтобы решить, будешь ли ты отсюда уезжать. Как твои родители. Она не стала ждать ответа — развернувшись, вышла из комнаты, оставив Хотару наедине с остывающей якисобой и леденящим душу предупреждением, которое наконец-то придало её путешествию чёткую, пугающую цель.
