Случайность или дверь в новую жизнь

Следующие несколько дней в офисе «Сайгон Моторс» прошли в новом для Гермионы ключе. Теперь на неё смотрели иначе. Взгляды, которые раньше скользили мимо с лёгким пренебрежением, теперь задерживались с неподдельным интересом и долей опаски. Шёпот «Это та самая, что с арабами говорила» следовал за ней по коридорам. ‎Алекса, обычно непробиваемая, вручая ей папку с новым заданием, кивнула с едва заметным одобрением: ‎—Неплохо поработали, Грейнджер. ‎ ‎Но главное изменение исходило от Беллатрисы. Её поручения стали сложнее, объёмнее, но теперь она не просто ставила задачу и удалялась. Иногда она могла вызвать Гермиону к себе и устроить импровизированный допрос: ‎ ‎— Ваше мнение по поводу нового предложения от «Тойоты»? — бросала она, не отрываясь от экрана. ‎—Слишком много уступок в обмен на доступ к их гибридным технологиям. Мы можем добиться лучшего, сыграв на их интересе к нашему новому аккумулятору, — не задумываясь, парировала Гермиона. ‎ ‎Беллатриса не хвалила её. Она просто слушала, и кивок, следующий за верным ответом, был высшей наградой. Она начала бросать её в самое пекло — на совещания с юристами, где нужно было парировать хитрые формулировки, на переговоры с поставщиками, где каждый цент был на счету. И Гермиона не подводила. Она горела этой работой, её мозг, наконец, получил ту интеллектуальную нагрузку, которой ему так не хватало. ‎ ‎Однажды поздно вечером, когда Гермиона засиделась над анализом рынка Юго-Восточной Азии, в её кабинет вошла Беллатриса. Она молча постояла на пороге, наблюдая, как Гермиона, увлечённая, строчит что-то на маркерной доске. ‎ ‎— Вы слишком много работаете, — произнесла Беллатриса. В её голосе не было заботы, скорее констатация факта, как если бы она говорила о перегретом процессоре. ‎ ‎Гермиона обернулась, слегка смущённая. ‎—Проект требует полной отдачи. ‎ ‎— Проекты всегда будут требовать полной отдачи, — парировала Беллатриса. — Но сгоревший сотрудник — мёртвый актив. Иди домой. ‎ ‎Это было не предложение. Приказ. ‎ ‎— Я просто закончу мысль… ‎ ‎— Сейчас же, Грейнджер, — голос Беллатрисы приобрёл стальные нотки, но в нём не было гнева. Была та самая непререкаемая авторитарность, которая не оставляла пространства для споров. — И с завтрашнего дня не задерживайся после восьми. Я не собираюсь объяснять твоей рыжей подружке, почему ты пропала без вести. ‎ ‎С этими словами она развернулась и ушла. Гермиона осталась стоять с маркером в руке, поражённая. Беллатриса не только заметила её переработки, но и упомянула Джинни. Значит, она… следила? Или просто запомнила? ‎ ‎Собрав вещи и выходя из офиса, Гермиона поймала себя на мысли, что улыбается. Это было странное, сложное чувство. Её жизнь превратилась в бесконечную гонку, полную стресса и невероятного давления. Но впервые за долгое время она чувствовала себя… живой. И значимой. И тот факт, что её ценит такая женщина, как Беллатриса Блэк, чей взгляд мог разрушить карьеры, придавал ей сил больше, чем любая похвала. ‎ ‎Она смотрела на ночной город из окна такси и понимала — точка невозврата пройдена. Она больше не бежала от прошлого. Она строила своё будущее. И её главным союзником в этом, как ни парадоксально, была женщина, когда-то ставшая олицетворением её краха. ‎ ‎Университетские будни и пары для Гермионы теперь были не просто обязательным пунктом в расписании, а стратегическим ресурсом. Она приходила на лекции не как пассивный слушатель, а как специалист, проверяющий теорию на практике. ‎ На макроэкономике преподаватель разбирал модель глобальных цепочек поставок. Гермиона слушала, мысленно накладывая схему на больное место «Сайгон-Логистикс». Теперь сухие академические термины «логистические издержки» и «оптимизация маршрутов» имели для неё вкус и цвет — это были конкретные цифры из отчётов, лица недоверчивых менеджеров и ледяной взгляд Беллатрисы, ожидающей результата. Она задавала вопросы не для того, чтобы блеснуть эрудицией, а чтобы найти недостающие пазлы для своих рабочих проектов. На семинаре по международному праву обсуждали тонкости контрактов с иностранными инвесторами. Однокурсники спорили о гипотетических случаях, а Гермиона молча сидела, мысленно прокручивая статьи и условия той самой сделки с саудовскими инвесторами. Она знала, каково это — чувствовать вес каждого слова в многомиллионном контракте. ‎ ‎Её авторитет среди преподавателей вырос до небес. Они видели в ней не просто прилежную студентку, а коллегу, мыслящую категориями реального бизнеса. Сокурсники относились к ней с подобострастием и лёгкой опаской — все знали, что Грейнджер теперь работает у самой Блэк, и это делало её существом другого порядка. ‎ ‎Рона она видела лишь мельком. Он упорно избегал её, переходя на другую сторону улицы или растворяясь в толпе. Эта детская игра в прятки вызывала у Гермионы лишь лёгкую грусть, быстро сменяющуюся мыслями о более насущных проблемах — например, о предстоящем аукционе с немецкими поставщиками. ‎‎ ‎Во вторник, в законный выходной. ‎После пар Гермиона повернулась к Джинни, которая уже привычно собирала вещи. ‎—Пошли ко мне. Купим пиццы. Мне есть что тебе рассказать. ‎ ‎Тон был настолько серьёзным, что Джинни сразу поняла — речь пойдёт не о пустяках. ‎ ‎Через час они сидели на полу в студии Гермионы, прислонившись к дивану, с коробкой пиццы между ними. За окном медленно темнело. Гермиона сделала глубокий глоток колы и посмотрела на подругу. ‎ ‎— Так, — начала она. — Тот случай с переводом... это был апофеоз всего, что происходило последние недели. ‎ ‎И она пошла по порядку, тщательно обходя конфиденциальные детали. Она не называла сумм сделок, не раскрывала конкретных названий проектов. Но она описала атмосферу. ‎ ‎— Представь, — говорила она, размахивая куском пиццы, — огромный стол, стеклянный, холодный. Напротив — эти... инвесторы. В дишдашах, с такими спокойными, но всё видящими глазами. А рядом — Она. Блэк. Сидит, как статуя, но от неё исходит такое напряжение, что воздух трещит. И вся эта конструкция держится на тебе. На твоих словах. ‎ ‎Она рассказала про бессонную ночь с документами, про то, как сидела в офисе с пустым желудком и полной головой терминов. ‎ ‎— А когда он заговорил... Джин, это было нечто. Я не переводила, я... чувствовала. Я ловила не слова, а смыслы. И в какой-то момент он спросил меня, откуда у меня такое произношение. Прямо вот так, посреди переговоров! ‎ ‎Джинни слушала, раскрыв рот, забыв про еду. ‎ ‎— И? И что Блэк? — выдохнула она, когда Гермиона сделала паузу. ‎ ‎— А Блэк... — Гермиона задумалась, подбирая слова. — Она ничего не сказала. Ни спасибо, ни «молодец». Она просто... посмотрела на меня по-другому. Как будто до этого видела одну версию меня, а теперь увидела другую. Более... полную. И потом, — Гермиона чуть покраснела, — она велела мне купить новый костюм за счёт компании. Сказала, что этот после такой ночи выглядит неподобающе. ‎ ‎Джинни фыркнула, но в её глазах читалось восхищение. ‎—Боже, это же высшая форма одобрения от такого существа! «Ты хорошо поработала, вот тебе денег на одежду, теперь соответствуй»! ‎ ‎— Именно! — Гермиона рассмеялась. Это был счастливый, облегчённый смех. — И это ещё не всё. Теперь она кидает меня на самые сложные переговоры, задаёт каверзные вопросы, и... я справляюсь, Джин. Я реально справляюсь. Я устаю так, как никогда в жизни, но я чувствую, что расту. С каждым днем. ‎ ‎Она откинулась на диван, глядя в потолок. ‎—Иногда я сама себя не узнаю. Та Гермиона, которая рыдала на остановке, кажется мне теперь незнакомкой. Другой человек. ‎ ‎Джинни внимательно посмотрела на неё. ‎—А та, ночная, с рубашкой... та, что ушла от Рона? Ты её узнаёшь? ‎ ‎Гермиона помолчала. ‎—Узнаю. Но теперь я понимаю, что та ночь и тот побег... это была не ошибка. Это был... прыжок. В неизвестность. Со всеми вытекающими последствиями. И да, я приземлилась не в розовые кусты. Но, чёрт возьми, — она снова улыбнулась, — вид отсюда открывается просто захватывающий. ‎ ‎Они допили колу и доели пиццу, разговор постепенно перейдя на более лёгкие темы. Но когда Джинни ушла, Гермиона осталась сидеть в тишине, ощущая странное спокойствие. Выговорившись, поделившись своей сумасшедшей историей, она как будто поставила точку в одном этапе и начала другой. Она больше не несла этот груз в одиночку. И в этом была своя, особая сила. ‎ ‎Следующие дни пролетели в бешеном ритме, который стал для Гермионы новой нормой. Её жизнь превратилась в отлаженный механизм, где каждая шестерёнка — учёба, работа, редкие встречи с Джинни — была чётко смазана и работала без сбоев. ‎ ‎В офисе она стала своим человеком. Теперь, проходя по коридору, она слышала не шёпоты, а уважительные: «Доброе утро, Гермиона». Алекса начала советоваться с ней по поводу расписания совещаний, а руководители отделов, прежде чем идти к Беллатрисе с полуготовыми идеями, стали заглядывать к ней — «просто проверить почву». Она стала негласным фильтром и мозговым центром, и её скромный кабинет превратился в важный узел принятия решений. ‎ ‎Беллатриса продолжала бросать ей вызовы, но теперь это напоминало не испытание на прочность, а скорее заточку клинка. Она могла вызвать её и бросить на стол свежий отчёт конкурента. ‎ ‎— Что бы ты сделала на их месте? — коротко бросала она. ‎И Гермиона,не задумываясь, выдавала стратегический анализ, видя слабые места и возможности, которые не заметили другие. ‎ ‎Однажды, в пятницу вечером, Беллатриса появилась в дверях её кабинета. Гермиона уже собиралась домой, соблюдая новый негласный запрет на поздние засиживания. ‎ ‎— Поедешь со мной, — заявила Беллатриса. Это не было предложением. — «Амбиция». У меня встреча со скучным банкиром из Цюриха. Твоя задача — следить за его ассистентом. Тот слишком умён для своей должности, и я не хочу сюрпризов. ‎ ‎Это был новый уровень доверия. Её брали не как переводчика или аналитика, а как часть команды. Как щит. ‎ ‎В ресторане всё прошло, как по нотам. Гермиона сидела напротив молодого, пронзительно умного швейцарца и вела светскую беседу, одновременно считывая малейшие нюансы в его поведении и незаметно передавая Беллатрисе короткие сигналы. Когда банкир начал подводить разговор к рискованной для «Сайгона» оговорке в контракте, Гермиона, уловив намёк в словах его ассистента, подняла взгляд и встретилась глазами с Беллатрисой. Та, не прерывая разговора, едва заметно кивнула и тут же изменила тактику, заблокировав манёвр. ‎ ‎После встречи, когда банкир и его свита удалились, Беллатриса откинулась на спинку стула и медленно выдохнула. Она не смотрела на Гермиону, её взгляд был расфокусирован. ‎ ‎— Ты сегодня сэкономила компании около пяти миллионов, — произнесла она ровным тоном, делая глоток виски. — Его ассистент должен был получить бонус, если бы провёл эту оговорку мимо меня. ‎ ‎Гермиона не ответила. Она просто сидела, чувствуя, как в груди разливается странное, тёплое чувство — не гордость, а удовлетворение от хорошо выполненной работы. От того, что её вклад был не просто замечен, а имел измеримую, весомую ценность. ‎ ‎Беллатриса вдруг повернула голову и пристально посмотрела на неё. В её глазах, обычно таких нечитаемых, плескалась тёмная, живая вода — смесь любопытства и того самого уважения, которое дороже любой похвалы. ‎ ‎— Знаешь, Грейнджер, — сказала она тихо, почти задумчиво. — Я редко ошибаюсь в людях. Но в тебе я ошиблась дважды. Сначала приняв за очередную легкомысленную студентку, а потом — за просто амбициозную и умную. — Она сделала паузу, её взгляд стал тяжёлым, пронизывающим. — Ты оказалась чем-то бо́льшим. ‎ ‎Она не стала уточнять, чем именно. Она отпила последний глоток и поднялась. ‎ ‎— Завтра выходной. Не появляйся в офисе. И выбрось из головы этот контракт, я сама его дожму. ‎ ‎И она ушла, оставив Гермиону одну с невысказанной тайной и странным ощущением, что между ними только что опустился новый, невидимый мост. Мост, ведущий из мира «начальник-подчинённый» в нечто иное, ещё не имеющее названия. ‎ ‎Зима вступила в свои права резко и безоговорочно. Город затянуло плотным серым одеялом низких туч, с которых то и дело сыпалась колкая ледяная крупа. Огни витрин и фонарей отражались в чёрном, отполированном до зеркального блеска асфальте, растягиваясь в длинные, дрожащие блики. Дыхание мгновенно превращалось в пар, а ветер, пробирающий до костей, напоминал, что природа всё ещё сильнее стекла и бетона. ‎ ‎В одну из таких промозглых пятниц Гермиона, наконец, сдержала давнее обещание. После пар она буквально заманила Джинни к себе в студию, аргументируя это тем, что «замерзнет насмерть, если пойдёт через весь город одна». ‎ ‎Ночёвка превратилась в их личный островок тепла и безумия. Они закутались в одеяла, напялили толстые носки, заказали невероятное количество суши и поставили марафон самых дурацких романтических комедий, какие только смогли найти. Но вместо того чтобы смотреть, они в основном болтали. ‎ ‎— Слушай, а она, Блэк, не пыталась... я не знаю... снова на тебя заглядываться? — с набитым роллом ртом спросила Джинни, свернувшись калачиком на половине дивана. ‎ ‎Гермиона фыркнула, отламывая кусок пиццы. ‎—Нет. Если не считать «заглядываний» в формате «почему этот отчёт до сих пор не на моём столе?». Это работа, Джин. Сложная, бешеная, но работа. ‎ ‎— Ну, я бы на твоём месте сбежала бы уже на третьем «исправьте-это-немедленно», — проворчала Джинни. ‎ ‎— А мне... нравится, — тихо призналась Гермиона, глядя на экран, где героиня глупо смеялась, споткнувшись о ковёр. — Нравится, что от меня что-то зависит. Что я могу что-то изменить. Да, она монстр. Но она... честный монстр. Она не играет в игры. Её правила жёсткие, но они хотя бы понятны. ‎ ‎Позже, когда фильмы закончились и они лежали в темноте, Джинни прошептала: ‎—Ты стала другой. Сильной. Я рада. ‎ ‎Гермиона в ответ лишь улыбнулась в подушку. Впервые за долгое время она чувствовала себя не просто «справляющейся», а по-настоящему сильной. ‎ ‎В офисе царила предпраздничная, но не менее напряжённая атмосфера. Была уже среда, за окном рано стемнело, и снег наконец-то пошёл по-настоящему — крупными, ленивыми хлопьями, застилавшими панораму города. ‎ ‎Гермиона заканчивала сводить последние цифры за день, когда дверь её кабинка открылась. На пороге стояла Беллатриса с папкой в руках. На ней было тёмное шерстяное платье, и казалось, она принесла с собой холод с улицы. ‎ ‎— Отчёты по южноазиатскому рынку, — она положила папку на край стола. — Чтобы были на моём столе в понедельник к утру. ‎ ‎— Хорошо, мисс Блэк, — автоматически ответила Гермиона, уже мысленно распределяя задачи на ближайшие дни. ‎ ‎Беллатриса уже разворачивалась, чтобы уйти, но замерла на полпути. Она не обернулась, её взгляд был устремлён в стеклянную стену, на падающий за ней снег. ‎ ‎— Можешь просто Беллатриса, — произнесла она ровным, ничем не окрашенным тоном. ‎ ‎И, не дожидаясь ответа, вышла, бесшумно закрыв за собой дверь. ‎ ‎Гермиона осталась сидеть, уставившись на тугое ребро папки с отчётами. Воздух в кабинете, казалось, загустел и зазвенел от этих двух слов. Это не было фамильярностью. Это было... признание. Окончательное и бесповоротное стирание невидимой черты, что отделяла её от всех остальных. ‎ ‎Она медленно провела ладонью по гладкой поверхности папки, ощущая лёгкую дрожь в кончиках пальцев. За окном кружился снег, заметая старый город, а в её мире только что произошла тихая, никем не замеченная революция. Она подняла взгляд на закрытую дверь и впервые за все время позволила себе улыбнуться тому факту, что женщину, наводившую ужас на половину городского бизнеса, она теперь может называть просто по имени. ‎ ‎Рабочий четверг выдался на удивление солнечным, но морозным. Покидая университет, Гермиона была полностью погружена в мысли. В голове крутились цифры из вчерашних отчётов, графики и стратегия по южноазиатскому рынку. Она шла к своей машине, не глядя по сторонам, мысленно составляя план работы на ближайшие часы. ‎ ‎Она не заметила тяжёлую, мокрую глыбу снега, нависшую на ветке старого клёна у тротуара. Резкий хруст, короткий свист — и в следующее мгновение на неё обрушилась холодная, обжигающая лавина. ‎ ‎— Твою... мать! — вырвалось у неё, когда она инстинктивно подпрыгнула, пытаясь отскочить. Но было поздно. Холодная, мокрая масса забилась за воротник пальто, просочилась в рукава и с противным хлюпающим звуком заполнила ботинки. Ледяная вода мгновенно добралась до кожи, вызвав мурашки и короткий стон. Снег тут же начал таять от тепла её тела, превращаясь в ледяную сырость, пропитывающую всё насквозь. ‎ ‎В офисе она первое время чувствовала себя более-менее нормально, если не считать мокрых волос, неприятного холода и навязчивого желания переодеться. Она включила ноутбук, попыталась сосредоточиться на цифрах. Но через пару часов что-то пошло не так. ‎ ‎Сначала её начало знобить. Потом в висках застучал тяжёлый молоток, а слова на экране начали расплываться, плыть и накладываться друг на друга. Она попыталась встать, чтобы налить себе воды, и мир накренился. Пришлось ухватиться за стол. ‎ ‎«Просто переутомилась», — попыталась убедить себя она, сжимая виски пальцами. Но когда она прикоснулась ко лбу, кожа оказалась сухой и обжигающе горячей. Температура. Явная и недвусмысленная. ‎ ‎Она попыталась снова взглянуть на отчёт, но абзац, который она только что прочла, тут же выветрился из памяти. Мысли путались, в голове стоял густой, болезненный туман. Она понимала, что работать в таком состоянии не просто бесполезно, но и опасно — можно наломать дров, последствия которых будут стоить ей всего, чего она добилась. ‎ ‎И тут её осенило. В понедельник утром отчёты должны быть на столе у Беллатрисы. У Беллатрисы, которая не терпит оправданий. Которая сказала «Можешь просто Беллатриса» и, кажется, на мгновение стала ближе, но чьи требования от этого ничуть не уменьшились. ‎ ‎Она сидела, сжимая раскалённый лоб, и чувствовала, как паника, знакомая и почти забытая, снова подползает к горлу. Она не могла позволить себе заболеть. Не сейчас. Не с этой работой. ‎ ‎Дверь в кабинет распахнулась с привычной для Беллатрисы стремительностью. ‎—Грейнджер, нужно будет срочно... — её голос, резкий и деловой, оборвался на полуслове. ‎ ‎Взгляд, привыкший мгновенно считывать информацию, задержался на Гермионе. На её нездоровом румянце, на стеклянном взгляде, устремлённом в экран, но не видящем его, на влажных прядях волос, прилипших ко лбу. ‎ ‎— Что с тобой? — вопрос прозвучал не с заботой, а с холодной констатацией нештатной ситуации. ‎ ‎Гермиона медленно подняла на неё взгляд, пытаясь силой воли прогнать туман в голове. ‎—Голова... просто болит, мисс Блэк. Всё в порядке. ‎ ‎Беллатриса не спорила. Она молча подошла к столу, и её движения были такими же точными и выверенными, как всегда. Она протянула руку и тыльной стороной запястья, холодной от воздуха кондиционированного офиса, прикоснулась ко лбу Гермионы. ‎ ‎Кожа была сухой и пылающей жаром. Беллатриса отдернула руку, будто обжегшись, хотя температура была единственным, что в тот момент было по-настоящему горячим в её мире. ‎ ‎— Иди домой, — её голос не допускал возражений. В нём не было мягкости, только приказ. ‎ ‎— Но отчёты... — слабо попыталась возразить Гермиона, чувствуя, как подкашиваются ноги при одной мысли о том, чтобы встать. — В понедельник... вы сказали... ‎ ‎— Я сказала, иди домой, — Беллатриса перебила её, и в её тоне появились стальные нотки. — Сейчас же. Ты бесполезна в таком состоянии. Более того, ты опасна. Ты можешь совершить ошибку, на исправление которой уйдёт месяц. ‎ ‎Она выждала паузу, давая словам проникнуть в воспалённое сознание Гермионы. ‎ ‎— Ты не получишь ни медали за героизм, ни моей благодарности за работу, сделанную в полубреду. Ты получишь выговор за некомпетентность, если эти отчёты будут хоть в чём-то неверны. Поняла? ‎ ‎Гермиона молча кивнула. Спорить не было сил. Да и смысла. ‎ ‎— Такси уже ждёт тебя внизу, — добавила Беллатриса, разворачиваясь к выходу. — И пришли мне смс, когда доберёшься. ‎ ‎Поездка в такси превратилась в размытое, болезненное путешествие сквозь слои реальности. Мир за окном плыл и растекался в каплях дождя, смешанных с тающим снегом. Огни фонарей и машин растягивались в длинные, дрожащие полосы, будто город был нарисован на мокром холсте. Гермиона прислонилась горящим лбом к холодному стеклу, пытаясь поймать хоть каплю облегчения, но холод был поверхностным и не мог пробиться сквозь разгоравшийся внутри жар. ‎ ‎Каждый толчок на кочке, каждый поворот отзывался глухой болью в висках. Звуки — гул мотора, радио водителя, гудки машин — доносились будто из-под толстого слоя ваты, неприятные и давящие. Она сжала веки, но и под ними продолжали плясать расплывчатые цифры и графики, смешиваясь с образом Беллатрисы — её холодного лица, точного жеста, когда она прикоснулась к её лбу. Этот мимолётный, лишённый всякой сентиментальности жест казался сейчас единственной точкой опоры в уплывающем мире. ‎ ‎Войдя в свою студию, она, не раздеваясь, плюхнулась на кровать. Комната медленно вращалась. Сбросить мокрое пальто и ботинки потребовало невероятных усилий. Руки не слушались, пальцы плохо разжимались. Она с трудом натянула на себя старый, растянутый свитер и забралась под одеяло, но дрожь не прекращалась — внутри пылал огонь, а снаружи её трясло от холода. ‎ ‎Сознание то уплывало в тяжёлый, кошмарный сон, где она не могла найти нужный файл, а Беллатриса с ледяным лицом требовала отчёт, то возвращалось с осознанием собственного жалкого состояния. Сквозь эту муть она вдруг вспомнила: «Пришли мне смс, когда доберёшься». ‎ ‎Собрав последние силы, она нащупала на тумбочке телефон. Экран слепил, буквы двоились. Она с трудом нашла нужный контакт. Раньше он был подписан «Блэк». Теперь там стояло просто «Беллатриса». ‎ ‎Пальцы, одеревеневшие и непослушные, с трудом вывели короткое сообщение: ‎ ‎«Дома.» ‎ ‎Она не смогла бы написать ничего длиннее. Не было сил ни на «спасибо», ни на извинения. Просто констатация факта, как того и требовали их скупые, лишённые лишних слов отношения. ‎ ‎Она бросила телефон обратно на тумбочку, и он со стуком упал на пол. Ей было всё равно. Она снова провалилась в беспокойный забытьё, на грани сна и бреда, где холодное запястье Беллатрисы было единственным спасением от всепоглощающего жара. ‎ ‎Сознание Гермионы было разбитым витражом — яркие, но бессвязные осколки мыслей, боли и холода. Сквозь гул в ушах и мутную пелену перед глазами пробивалась одна навязчивая идея: «Нужно позвать Джинни. Только Джинни». ‎ ‎Собрав последние капли воли, она с трудом нащупала телефон, валявшийся где-то рядом. Экран ослепил её, изображение плыло и двоилось. Она не видела контактов, не видела имён. Пальцы, одеревеневшие и не слушающиеся, на ощупь нашли иконку сообщений и последний активный чат. Ей почудилось, что это Джинни. ‎ ‎С невероятным трудом, тыкая одним пальцем, она вывела: ‎ ‎«можешь приехать на меня навернулся сугроб и я не могу встать с кровати твои ключи как всегда в моём почтовом ящике» ‎ ‎Она не видела, что чат был подписан не «Джинни», а сухим и строгим «Беллатриса». Не видела, что их последним сообщением было её лаконичное «Дома.». Не заметила ничего. Палец нажал на «отправить», и она выронила телефон, исчерпав все силы. ‎ ‎Перевернувшись на бок, она прижала колени к груди, пытаясь согреться хоть как-то, и уткнулась лицом в стену. Дрожь становилась только сильнее, а холод проникал всё глубже, в самые кости. Она не знала, что её крик о помощи, такой уязвимый и не предназначенный для тех глаз, ушёл прямо к той, чьё мнение и чьё присутствие сейчас пугало её больше самой болезни. Она просто ждала спасения от своего лучшего друга, не подозревая, что на её отчаянный шёпот уже откликнулся ледяной демон её новой жизни. ‎ ‎*** ‎ ‎Сообщение пришло, когда Беллатриса просматривала финансовый отчёт, сидя в кресле перед камином в своём пентхаусе. Телефон лежал на столике рядом, и он завибрировал коротко и тихо. Она бросила беглый взгляд на экран, ожидая увидеть сообщение от Алексы или кого-то из совета директоров. ‎ ‎Имя «Гермиона Грейндж» заставило её замедлиться. Она ожидала чего-то связанного с работой — вопроса, уточнения, возможно, даже попытки доказать, что она работает из дома. Но не этого. ‎ ‎«можешь приехать на меня навернулся сугроб и я не могу встать с кровати твои ключи как всегда в моём почтовом ящике» ‎ ‎Текст был написан с ошибками, без знаков препинания. Словно его печатал ребёнок. Или человек в полубреду. Беллатриса перечитала его ещё раз. Мозг, привыкший анализировать, мгновенно разложил всё по полочкам: «навернулся сугроб» — причина состояния, «не могу встать» — степень беспомощности, «твои ключи» — ошибка в адресате. Сообщение было предназначено не ей. Оно было для кого-то другого. Для той самой рыжей подружки. ‎ ‎И в этот момент в Беллатрисе что-то щёлкнуло. ‎ ‎Не жалость. Не сострадание. Нечто более глубокое и давно забытое. Ощущение абсолютной, детской уязвимости, исходящее от того, кто всегда демонстрировал лишь стальную хватку и несгибаемую волю. Этот крик о помощи, не предназначенный для неё, был более искренним, чем любая отчётность или блестяще проведённые переговоры. ‎ ‎Она увидела не перспективного сотрудника. Она увидела молодую женщину, одну, больную и неспособную даже подняться с кровати. Ту самую, что когда-то сбежала от неё наутро, а теперь, в бреду, звала на помощь, по ошибке попав именно на неё. ‎ ‎Беллатриса отложила планшет. Её лицо оставалось невозмутимым, но внутри бушевал странный, непривычный шторм. Она встала, её движения были такими же стремительными и точными, как всегда. Она не позвонила водителю. Не вызвала врача. Не отправила Алексу. ‎ ‎Она накинула длинное чёрное пальто, взяла ключи от одного из своих автомобилей — не броского R8, а более неприметного, но такого же мощного «Мерседеса» — и вышла. ‎ ‎Ночь встретила её ледяным дыханием. Снег кружился в свете фонарей. Она села за руль, и машина бесшумно тронулась с места, разрезая белую пелену. Она ехала, не включая музыку, в полной тишине, нарушаемой лишь шуршанием шин по снегу. Она не анализировала свои действия. Не задавалась вопросом, зачем она это делает. Тот щелчок внутри был сильнее логики. Он был инстинктивным, почти животным — необходимостью убедиться. Убедиться, что с её... активом всё в порядке. Убедиться, что тот огонь, который она в ней разожгла, не погас из-за какой-то дурацкой кучи снега. ‎ ‎Она припарковалась у знакомого дома, нашла её почтовый ящик и достала ключ. Холодный металл лежал на её ладони. Она поднялась по лестнице, её каблуки отчётливо стучали по ступеням в тишине подъезда. Она вставила ключ в замок, повернула и бесшумно вошла в студию. ‎ ‎*** ‎ ‎Студия была погружена в полумрак, нарушаемый лишь отсветом уличных фонарей из-за шторы. Воздух был спёртым и пахло болезнью. ‎ ‎И тогда она увидела её. ‎ ‎Гермиона лежала, закутанная в одеяло, но её было видно — всё тело мелко, беспрестанно дрожало, будто по нему пропускали ток. Она уткнулась лицом в подушку, и изредка из её горла вырывались тихие, подавленные всхлипы, звучавшие удручающе громко в этой тишине. Она постоянно, почти судорожно, двигалась — пыталась найти положение, в котором ломота в костях и мышцах хоть на секунду отступит, но не находила. ‎ ‎Беллатриса замерла на пороге, наблюдая. Её пронзительный взгляд скользнул по смятой одежде на стуле, по упавшему на пол телефону, по пустой кружке на тумбочке. Картина полной беспомощности была настолько откровенной, что на мгновение вытеснила всё остальное. ‎ ‎Она медленно подошла к кровати. Её тень упала на Гермиону. Та, почувствовав присутствие, слабо повернула голову, приоткрыв залитые слезами и жаром глаза. Взгляд был мутным, неосознающим. ‎ ‎— Джин... — прошептала она хрипло, — голова... так болит... ‎ ‎Беллатриса не ответила. Она снова, как и в офисе, прикоснулась тыльной стороной ладони ко лбу Гермионы. Кожа пылала ещё сильнее. ‎ ‎И тогда Беллатриса сделала то, чего не делала, кажется, никогда. Она сняла пальто, перекинула его через спинку стула и, сев на край кровати, положила свою холодную, ухоженную руку на её влажный, раскалённый лоб. ‎ ‎— Тихо, — прозвучало в тишине. Одно-единственное слово. Не команда, не приказ. Тихий, низкий приглушитель, не оставляющий места для боли. ‎ ‎Гермионе не нужно было поворачиваться. Голос. Низкий, бархатный, прорезающий бредовую пелену, как лезвие. И запах. Тот самый, въевшийся в память навсегда — «Lost Cherry», смешанный теперь с холодным зимним воздухом, принесённым с её одежды. ‎ ‎Сердце в её груди заколотилось с такой силой, что ей показалось, оно вот-вот выпрыгнет. Не от страха. От шока. От абсурдности. Беллатриса Блэк. В её квартире. Сидит на её кровати. ‎ ‎Логика, слова, вопросы — всё это утонуло в лихорадочном тумане. Её больной мозг не мог сформировать ни одной связной мысли, лишь смутный, животный ужас от того, что её в таком состоянии видит она. ‎ ‎И когда на её пылающий лоб легла холодная рука. Это было не просто прикосновение. Это было спасение. Единственная точка отсчета в хаосе боли и жара. Физическое воплощение того облегчения, о котором она безуспешно молила свой организм все эти часы. ‎ ‎Инстинкт опередил мысль. Её собственная рука, горячая и слабая, резко поднялась и накрыла руку Беллатрисы. Она прижала её к своему лбу сильнее, с отчаянной, почти детской мольбой, пытаясь вцепиться в этот холод, не дать ему уйти, задержать это чувство в своем смутном, уплывающем сознании. ‎ ‎Она не произнесла ни слова. Просто издала тихий, сдавленный стон — смесь боли, стыда и безмерной благодарности за эту крошечную передышку от адского жара. ‎И Беллатриса... не отняла руку. Она позволила ей держать себя. Её пальцы оставались неподвижными и прохладными под горячей хваткой Гермионы. Она сидела в тишине разгромленной студии, с рукой, прикованной к лбу плачущей, больной девушки, и в её обычно непроницаемом взгляде, устремлённом в стену, плескалось нечто невыразимо сложное. Что-то давно забытое и абсолютно неуместное. Что-то, что щёлкнуло внутри и привело её сюда. И теперь не позволяло уйти. ‎