Случайность или дверь в новую жизнь

Оставшиеся часы рабочего дня Гермиона провела в состоянии, граничащем с лунатизмом. Она вернулась в свой кабинет, села за стол, и мир вокруг потерял четкие очертания, растворившись в гуле кондиционера и далеком перезвоне электронной почты. ‎ ‎Ее пальцы сами потянулись к губам. ‎ ‎Прикосновение было легким, почти невесомым, будто она проверяла, не призрачно ли оно. Но нет. Память о нем была выжжена на ее нервных окончаниях — прохладное, уверенное давление, шлейф «Lost Cherry», смешавшийся с ее собственным дыханием, и тот властный, одобряющий взгляд, что предшествовал ему и длился все те несколько секунд. ‎ ‎Она не могла сосредоточиться. Слова в отчете плясали перед глазами, не складываясь в смыслы. Каждые несколько минут ее рука снова непроизвольно поднималась к лицу, повторяя тот жест — прикосновение, проверка, подтверждение реальности. Это было навязчиво, почти стыдно, но она не могла остановиться. Ее губы, казалось, все еще хранили отпечаток того поцелуя — не страстного, но окончательного, как подпись под невидимым договором. ‎ ‎Когда часы показывали конец рабочего дня, она собрала вещи механически, словно робот. Ее тело выполняло заученные действия, в то время как разум был целиком там, в кабинете Беллатрисы, застыв в моменте до и после. ‎ ‎Дорога домой прошла в тумане. Она вела машину на автопилоте, не видя улиц, не слыша сигналов. Единственным якорем реальности было все то же покалывание на губах. Она заперла дверь квартиры, прислонилась к ней спиной и, наконец, выдохнула — долгий, дрожащий выдох, который выносил наружу все сдерживаемые эмоции. ‎ ‎Затем, не раздумывая, она достала телефон. Пальцы дрожали, когда она набирала сообщение Джинни. Оно вышло коротким и отчаянным: ‎ ‎«Джин, ты должна приехать. Сейчас же. Случилось нечто... тектоническое. Не могу по телефону.» ‎ ‎Ответ пришел почти мгновенно: ‎«Через 15 минут.Держись.» ‎ ‎Ожидание показалось вечностью. Гермиона ходила по комнате, не в силах усидеть на месте. Она снова и снова прокручивала в голове ту сцену: ее собственная холодная фраза Рону, возвращение в кабинет, деловой разговор, и затем... этот взгляд. Это приближение. Этот поцелуй. ‎ ‎Когда наконец раздался звонок в дверь, она бросилась открывать. На пороге стояла запыхавшаяся Джинни, ее лицо было бледным от тревоги. ‎ ‎— Что случилось? С тобой все в порядке? Рон что-то натворил? — она влетела в квартиру, хватая Гермиону за плечи. ‎ ‎— Нет. Не Рон, — голос Гермионы прозвучал хрипло. Она закрыла дверь и повернулась к подруге. Ее глаза были огромными, полными смеси шока, страха и какого-то дикого, невероятного возбуждения. — Беллатриса. Она... — Гермиона сглотнула ком в горле и выдохнула: — Она поцеловала меня. ‎ ‎В квартире повисла гробовая тишина. Джинни замерла, ее пальцы разжались, отпустив плечи Гермионы. Ее рот медленно открылся. ‎ ‎— Она... что? — прошептала она, не веря своим ушам. ‎ ‎— Поцеловала. В своем кабинете. После того, как я... после разговора с Роном, — слова полились из Гермионы потоком, быстрыми, сбивчивыми. — Она сказала, что он «не достоин моего напряжения». Подошла так близко... взяла меня за подбородок... и поцеловала. ‎ ‎Джинни молча отступила на шаг и медленно опустилась на ближайший стул, словно ноги подкосились. ‎ ‎— Твою... мать, — выдохнула она, наконец найдя слова. Ее глаза выхватывали каждую деталь на лице подруги — растерянность, испуг, но и тот странный блеск, которого она раньше не видела. — Она просто... так вот взяла и поцеловала? Без слов? Без предупреждения? ‎ ‎— Без всего, — кивнула Гермиона, начиная метаться по комнате. — Это было... это было как печать. Как акт утверждения. Не страсть, не нежность... власть. Чистая, концентрированная власть. И одобрение. Будто она ставила точку. Закрывала один этап и открывала другой. ‎ ‎Она остановилась и снова прикоснулась к губам. ‎ ‎— Я до сих пор чувствую это. Я не могу думать ни о чем другом. Весь оставшийся день я сидела и... трогала губы. Как идиотка. ‎ ‎Джинни слушала, и ее первоначальный шок постепенно начал сменяться аналитическим интересом. ‎ ‎— Погоди, погоди, — она подняла руку. — Давай по порядку. Ты говоришь с Роном, холодно его посылаешь, возвращаешься к ней, у вас деловая встреча... и в конце она так... завершает процесс? Будто говорит: «Ты правильно сделала. Ты моя. Забудь о нем». ‎ ‎— Да! Именно! — Гермиона взглянула на нее с облегчением, что ее наконец-то поняли. — Это был не романтический порыв. Это был... стратегический ход. Жест доминирования, который... который почему-то не унизил, а освободил. Все мои тревоги из-за Рона, весь этот комок нервов... он просто испарился. Растворился. После этого поцелуя он стал абсолютно неважен. ‎ ‎Джинни присвистнула, откинувшись на спинку стула. ‎ ‎— Ну ты и влипла, Грейнджер, — покачала она головой, но в ее голосе не было осуждения, а лишь изумление перед масштабом произошедшего. — Это уже не игра в кошки-мышки. Это... полноценное поглощение. Она не просто твой босс и не случайная интрижка. Она... переформатировала тебя. И этот поцелуй был финальным штрихом. ‎ ‎— Я знаю, — прошептала Гермиона, снова садясь и закрывая лицо руками. — И самое ужасное... самое ужасное, Джин, что я не чувствую ужаса. Я чувствую... я не знаю, что я чувствую. Пустоту? Облегчение? Как будто долгая битва наконец закончилась, и я сдалась. И в этой капитуляции есть странное, извращенное спокойствие. ‎ ‎Джинни смотрела на нее долгим, пристальным взглядом. ‎ ‎— Ты хочешь, чтобы это повторилось? — спросила она прямо. ‎ ‎Гермиона замерла. Ответ пришел мгновенно, прежде чем она успела его обдумать. ‎ ‎— Да, — тихо призналась она. — Боюсь, но да. ‎ ‎В воздухе повисло тяжелое, но очищающее молчание. Признание было сделано. Маска сорвана. ‎ ‎— Ну что ж, — наконец сказала Джинни, тяжело вздыхая. — Значит, так. Ты сознательно идешь в пасть к дракону. И, судя по всему, тебе там нравится. ‎ ‎Она встала и подошла к Гермионе, обняла ее за плечи. ‎ ‎— Ладно. Выбора у тебя, похоже, нет. Эта женщина... она не оставляет выбора. Так что... приветствуем в новом мире. В мире, где Беллатриса Блэк целует тебя, чтобы доказать свою точку. — Джинни слабо улыбнулась. — Чертовски эффективно, надо признать. ‎ ‎Гермиона рассмеялась — нервным, срывающимся смехом, в котором было и отчаяние, и принятие. ‎ ‎— Да уж. Эффективно. — Она вытерла глаза и посмотрела на подругу. — Что мне теперь делать, Джин? ‎ ‎— А что ты можешь сделать? — пожала плечами Джинни. — Жить. Работать. И смотреть, что будет дальше. И, ради всего святого, — она указала на Гермиону пальцем, — если она пригласит тебя к себе в пентхаус, ты немедленно звонишь мне. Мне нужны все детали. Это уже даже не твоя личная жизнь. Это мой личный сериал. ‎ ‎Их смех на этот раз был уже более естественным, снимая часть напряжения. Хаос в мире Гермионы никуда не делся. Напротив, он достиг новой, невероятной амплитуды. Но теперь у нее был свидетель. Союзник. И, как ни странно, несмотря на весь страх и неизвестность, она чувствовала, что стоит на пороге чего-то такого, ради чего стоило пройти через все предыдущие круги ада. ‎ ‎Смех, нервный и очищающий, постепенно стих, оставив после себя более спокойную, задумчивую атмосферу. Напряжение, сковавшее Гермиону с момента того поцелуя, наконец-то начало отпускать, растворившись в простой, понятной реальности: она была дома, в безопасности, и с ней была ее лучшая подруга. ‎ ‎— Ладно, мисс «Мой босс целует меня ради тактического преимущества», — Джинни поднялась и потянулась, с характерным хрустом в спине. — Я никуда не еду. Одна я тебя в таком состоянии не оставлю. Ночёвка организуется сию секунду. ‎ ‎— Ты уверена? — слабо попыталась возразить Гермиона, но в ее глазах читалось явное облегчение. ‎ ‎— Абсолютно. Во-первых, ты сейчас как на иголках, и за руль тебя снова пускать нельзя. Во-вторых, — Джинни достала телефон, — я уже пишу маме, что остаюсь у тебя готовиться к... к семинару по макроэкономике. Ну а в-третьих, — она посмотрела на Гермиону с вызовом, — я еще не все детали вытянула из этого мыльно-оперного сценария, в котором ты живешь. ‎ ‎Она направилась на кухню, без спросу открыла холодильник и принялась его изучать. ‎ ‎— Так... яичница, макароны с сыром или заказываем ту самую пиццу с ананасами, от которой ты всегда воротила нос, но я тебя переубежу? Голосую за пиццу. После такого стресса нужны углеводы и скандальные пищевые сочетания. ‎ ‎Гермиона, несмотря на всю сумятицу в душе, не могла сдержать улыбки. Вторжение Джинни с ее практичностью и бесцеремонностью было лучшим лекарством. ‎ ‎— Ладно, ладно, заказывай свою гадость. И какую-нибудь нормальную, для равновесия. ‎ ‎Пока Джинни хозяйничала на кухне, заказывая еду и наводя свой особый, слегка разрушительный порядок, Гермиона пошла в спальню и достала с верхней полки запасное одеяло и подушку. Ритуал подготовки к спонтанной ночевке был до боли знакомым и успокаивающим. Это возвращало ее в те времена, когда самыми большими проблемами были несданные вовремя работы и ссоры с Роном из-за ерунды. ‎ ‎Через полчаса они сидели на полу в гостиной, прислонившись к дивану, перед ними дымились две коробки с пиццей. Воздух наполнился запахом теста, расплавленного сыра и... странным умиротворением. ‎ ‎— Ну, — Джинни с набитым ртом жестом указала на Гермиону куском пиццы, — раз мы закончили с твоими похождениями в стиле «50 оттенков Блэк», давай переключимся на что-то более приземленное. Сплетничаем. ‎ ‎Гермиона с облегчением вздохнула. Ей отчаянно нужно было думать о чем-то другом. ‎ ‎— Давай. Что нового в нашем змеином клубе под названием университет? ‎ ‎— О-хо-хо! — Джинни оживилась, откладывая пиццу. — Во-первых, Лаванда Браун. ‎ ‎— С Роном? — автоматически спросила Гермиона, и тут же поймала себя на том, что этот вопрос не вызвал в ней ничего, кроме легкого любопытства. ‎ ‎— Нет! Слава Богу, ее вкус стал лучше. Она теперь крутит роман с тем самым басистом из рок группы, название которой я никак не могу запомнить! Представляешь? Ходит на все их концерты, сделала себе такую же змеиную татуировку на лодыжке и всем рассказывает, что они «связаны кармической связью». ‎ ‎Гермиона фыркнула. ‎ ‎— Звучит как Лаванда. Непотопляемая. А что с тем аспирантом-химиком? С которым она была до этого? ‎ ‎— Бросила! Заявила, что он «не вибрирует на ее частоте», — Джинни с комичной серьезностью процитировала, качая головой. — А он, бедняга, с горя чуть не взорвал лабораторию, перепутав реагенты. В общем, стандартная неделя. ‎ ‎Они посмеялись, и Гермиона почувствовала, как еще один комок напряжения рассасывается у нее в груди. ‎ ‎— Ладно, дальше. Новые мальчики на горизонте? — спросила она, отламывая кусок нормальной, пепперони. ‎ ‎— Ну, ты же знаешь, я после Майкла... пока в режиме «ничего серьезного», — Джинни сделала многозначительную паузу. — Но вот Захариас Смит, представляешь? Тот, что всегда ходил такой надутый, как индюк? ‎ ‎— Помню. ‎ ‎— Так вот, он внезапно расцвел. Похудел, сбрил этот ужасный пушок на подбородке и, кажется, записался на курсы актерского мастерства. Теперь ходит по коридорам с томным взглядом и цитирует Шекспира. Все девушки с факультета политологии без ума. А оказалось, что он влюблен в Энджи Джонс из группы поддержки. ‎ ‎— Невероятно, — улыбнулась Гермиона. — Преображение. ‎ ‎— Да уж. А еще Найджел Вортенберг, — Джинни понизила голос, хотя кроме них в комнате никого не было, — тот, что с факультета журналистики... ходят слухи, что он встречается с кем-то из преподавательского состава. Тайно. ‎ ‎— Что? Серьезно? — Гермиона приподняла бровь. Тема отношений с теми, у кого над тобой власть, внезапно стала для нее слишком личной. ‎ ‎— Ну, слухи, конечно. Но он стал ходить в дорогих костюмах и пахнет теперь не дешевым одеколоном из супермаркета, а чем-то древесным и дорогим. Подозрительно. ‎ ‎— Подозрительно, — согласилась Гермиона, снова чувствуя легкий укол иронии. ‎ ‎— Но это все цветочки по сравнению с главной новостью, — Джинни отложила коробку из-под пиццы и вытерла руки. Ее глаза заблестели. — Тот новый преподаватель по политологии? О котором я тебе говорила? ‎ ‎— Молодой и перспективный? Ну? ‎ ‎— Так вот, он оказывается не особо молодой, но он не просто «перспективный». Его имя — Люциус Малфой. ‎ ‎Гермиона пожала плечами. ‎ ‎— Ничего не говорит. ‎ ‎— Потому что ты последние месяцы живешь в корпоративном мире! — воскликнула Джинни. — Малфой! Глава того самого клана Малфоев! Тот, кто держит в руках половину лондонской недвижимости и имеет связи в самых темных политических кругах! Ему лет сорок с небольшим, и он на несколько лет старше твоей Беллатрисы. ‎ ‎— Взрослый мужчина, — уточнила Гермиона. ‎ ‎— Именно! — Джинни кивнула. — Он только что вернулся из долгой стажировки в Европейском суде, и, представляешь, выбрал для своего скромного дебюта наш скромный университет! ‎ ‎— Зачем? — удивилась Гермиона. ‎ ‎— Загадка! — развела руками Джинни. — Говорят, блестящий ум, холодный, пронзительный взгляд, платиновые волосы, которые он собирает в хвост и абсолютно недоступный. Ходят легенды, что он был женат на наследнице одного французского аристократического рода, но брак распался при загадочных обстоятельствах. Теперь он появляется у нас, и все в предвкушении. Его первая лекция — через две недели. И на нее уже записывается очередь. Все хотят посмотреть на это ледяное совершенство. ‎ ‎— Звучит как сюжет для готического романа, — усмехнулась Гермиона. ‎ ‎— Лучше, чем любой роман! — парировала Джинни. — И, кстати, поговаривают, что он лично знаком с твоей... хм... Беллатрисой. Их семьи вроде как из одного круга, они ровесники по статусу и влиянию. ‎ ‎При упоминании имени Гермиона почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Казалось, тень Беллатрисы накрыла собой даже этот, казалось бы, не связанный с ней разговор. ‎ ‎— Интересное совпадение, — сухо заметила она. ‎ ‎— Не правда ли? — Джинни смотрела на нее с хитрой улыбкой. — Мир тесен. Особенно мир старых денег и темных интриг. ‎ ‎Они допили колу и доели пиццу, разговор постепенно перешел на более спокойные темы: предстоящие экзамены, новые сериалы, воспоминания о старых, глупых поступках. Когда стрелки на часах приблизились к полуночи, Джинни зевнула во весь рот. ‎ ‎— Ладно, кажется, мы исчерпали все сплетни на ближайший месяц. Пора закругляться. А то мне еще твой балконный спальный мешок обустраивать. ‎ ‎— Какой еще балконный? — фыркнула Гермиона. — Спишь со мной. Как в старые добрые. ‎ ‎— Только если ты не будешь ворочаться и вздыхать о чьих-то вишневых губах, — пошутила Джинни, поднимаясь. ‎ ‎— Обещаю постараться. ‎ ‎Через полчаса они лежали в темноте на одной кровати, как в далекие школьные годы. Тишина комнаты была уютной и безопасной. ‎ ‎— Герми? — тихо позвала Джинни. ‎ ‎— М-м? ‎ ‎— С ним... с Роном. Ты действительно в порядке? ‎ ‎Гермиона помолчала, прислушиваясь к своим ощущениям. Не было ни боли, ни гнева. Лишь легкая усталость от всей этой истории. ‎ ‎— Да, — честно ответила она. — Абсолютно. Он — часть прошлого, которая просто... зашла слишком далеко в настоящее. Но он не имеет ко мне никакого отношения. По-настоящему. ‎ ‎— Хорошо, — Джинни повернулась на бок. — Тогда спокойной ночи, авантюристка. И... будь осторожна. С этой своей новой реальностью. ‎ ‎— Спокойной ночи, Джин. И... спасибо. За все. ‎ ‎В тишине комнаты, под мерное дыхание спящей подруги, Гермиона лежала с открытыми глазами. Мысли о Беллатрисе, о поцелуе, о новой, пугающей реальности все еще вихрились в голове. Но теперь они были не одиноки. Их уравновешивали смешные сплетни о Лаванде, слухи о загадочном Люциусе Малфое и тепло дружбы, которое не могла отнять ни одна миллиардерша. ‎ ‎Она перевернулась на бок и закрыла глаза. Завтра будет новый день, полный вызовов и неопределенности. Но сегодня, здесь и сейчас, в окружении знакомых запахов и звуков, она могла позволить себе просто уснуть. ‎ ‎Четверг и пятница прошли в странном, напряженном ритме. В университете Гермиона ловила на себе взгляды — любопытные, осуждающие, восхищенные. Слухи о ее стремительном взлете в «Сайгон Моторс» и о внезапном появлении Рона в той же компании уже разрослись до невероятных масштабов. Она держалась с холодным, отстраненным достоинством, отвечая на вопросы о работе односложно и полностью игнорируя любые намеки на личную жизнь. На лекциях она была сосредоточена как никогда, погружаясь в учебный материал с почти болезненной интенсивностью — это был единственный способ не думать о ней. ‎ ‎На работе атмосфера была еще более заряженной. Беллатриса была безупречна, как всегда. Деловая, собранная, требовательная. Их взаимодействие внешне ничем не отличалось от привычного: одна ставила задачи, другая их выполняла, они обсуждали отчеты и стратегии. ‎ ‎Но теперь в каждом их контакте висело невысказанное. ‎ ‎Когда Беллатриса передавала ей папку, ее пальцы намеренно задерживались на долю секунды дольше необходимого. Проходя мимо ее кабинета, она могла бросить короткий, прожигающий взгляд, которого было достаточно, чтобы у Гермионы перехватило дыхание. Однажды, склонившись над одним графиком, их плечи едва соприкоснулись, и от этого мимолетного прикосновения по коже Гермионы побежали мурашки. ‎ ‎Ни слов, ни намеков. Только это молчаливое, мощное напряжение, эта невидимая нить, которая натягивалась между ними все сильнее с каждым часом. Гермиона ловила себя на том, что ждет этих мгновений — кратких, полных скрытого смысла касаний, взглядов, которые говорили громче любых признаний. ‎ ‎Субботний день выдался на удивление солнечным. Гермиона и Джинни сидели в кофейне недалеко от кампуса, отложив в сторону конспекты. Обе были измотаны неделей, но в хорошем смысле. ‎ ‎— Я, честно говоря, уже ничего не соображаю, — пожаловалась Джинни, отпивая латте. — Все эти теории игр в применении к международным отношениям... Мой мозг плавится. ‎ ‎— Согласна, — Гермиона с наслаждением потянулась. — Но лекция была интересной. По крайней мере, это отвлекает. ‎ ‎Она чувствовала себя... почти нормально. Обычной студенткой, проводящей субботу с подругой. Призраки Рона, Беллатрисы и корпоративных интриг отступили на второй план, уступив место простым радостям. ‎ ‎И в этот момент, словно почувствовав ее мимолетное спокойствие, телефон на столе вибрировал. Загорелся экран. Имя отправителя заставило ее сердце совершить прыжок куда-то в область горла. ‎ ‎Беллатриса. ‎ ‎Сообщение было коротким, как удар кинжала, и таким же безоговорочным. ‎ ‎«Сегодня в восемь я за тобой заеду. Будь готова.» ‎ ‎Ни приветствия, ни вопроса, можно ли. Просто констатация факта. Приказ. ‎ ‎Гермиона замерла, уставившись на экран. Кровь отхлынула от лица, а потом снова прилила, залив щеки жарким румянцем. Всего несколько слов, которые перевернули ее безмятежную субботу с ног на голову. ‎ ‎— Что такое? — тут же насторожилась Джинни, уловив ее реакцию. — Опять Рон? Новости от... ‎ ‎Она не договорила, увидев выражение лица подруги. Гермиона молча перевернула телефон, показывая сообщение. ‎ ‎Джинни прочла его, и ее глаза округлились. ‎ ‎— Ничего себе, — выдохнула она. — «Будь готова». К чему, интересно? К балу? К подписанию очередного миллиардного контракта? Или к чему-то более... личному? ‎ ‎— Не знаю, — честно ответила Гермиона, и ее голос дрогнул. Она снова почувствовала ту самую смесь страха и щемящего предвкушения, что охватила ее в кабинете Беллатрисы. — Она не уточняет. ‎ ‎— Ну, ясно одно, — Джинни отодвинула свою чашку, ее взгляд стал серьезным. — Твои выходные только что закончились. И похоже, тебе предстоит свидание. Если это, конечно, можно так назвать. ‎ ‎Гермиона ничего не ответила. Она снова посмотрела на сообщение. «Будь готова». Эти слова звучали как вызов и как обещание одновременно. Обычная жизнь с ее лекциями и кофе с подругой осталась в прошлом. Вечером ее ждала Беллатриса. И теперь ей предстояло провести остаток дня в томительном ожидании, гадая, что же на этот раз задумала женщина, которая, казалось, взяла под контроль всю её жизнь. ‎ ‎Оставшиеся до восьми часы растянулись в мучительную, сладкую пытку. Гермиона вернулась домой одна, оставив Джинни с многозначительным напутственным взглядом. Ее мысли путались, перескакивая с тревоги на странное, щемящее предвкушение. ‎ ‎Она стояла посреди своей студии, чувствуя себя абсолютно беспомощной. «Будь готова». К чему? К ужину? К деловой встрече? К чему-то еще, о чем она боялась даже подумать? ‎ ‎Она перебрала весь гардероб, чувствуя себя нелепо. Деловой костюм? Слишком формально. Платье? Слишком нарядно. Джинсы? Слишком просто. В конце концов она остановилась на темных, идеально сидящих брюках и простой, но дорогой шелковой блузке — компромисс между элегантностью и неформальностью. Каждый жест — нанесение макияжа, выбор духов — ощущался как подготовка к битве, исход которой был неизвестен. ‎ ‎Она пыталась читать, смотреть сериал, но ничего не помогало. Время текло словно мед. Каждый звук за окном заставлял ее вздрагивать и подбегать к окну. Это томление было почти физическим — смесь страха и любопытства, заставлявшая сердце биться неровно, а ладони — потеть. ‎ ‎Ровно в восемь, без единой секунды опоздания, под окном бесшумно остановился знакомый серебристый Audi R8. Сердце Гермионы заколотилось где-то в горле. Она сделала глубокий вдох, взяла сумочку и вышла, стараясь, чтобы ее шаги были уверенными. ‎ ‎Она села на пассажирское сиденье. Салон наполнился знакомым, дурманящим запахом кожи, дорогого табака и «Lost Cherry». ‎ ‎— Добрый вечер, — тихо произнесла Гермиона. ‎ ‎Беллатриса, за рулем, лишь коротко кивнула, не удостоив ее взглядом. Она была в своем обычном безупречном виде — строгое платье темного цвета, идеальный макияж. Она тронулась с места, и машина бесшумно понеслась по вечерним улицам. ‎ ‎Они ехали в полном молчании. Гермиона смотрела в окно на мелькающие огни, чувствуя, как напряжение нарастает с каждой минутой. Беллатриса не пыталась заговорить, не включала музыку. Ее молчание было тяжелым и насыщенным, словно она давала Гермионе время осознать происходящее, прочувствовать всю весомость своего присутствия. ‎ ‎И когда машина свернула на знакомую улицу и подъехала к тому самому ультрасовременному небоскребу, у Гермионы на мгновение перехватило дыхание. Пентхаус. Тот самый. ‎ ‎Охранник у подъезда, узнав машину, немедленно открыл ворота. Беллатриса припарковалась в подземном гараже и, наконец, повернулась к Гермионе. ‎ ‎— Пойдём, — ее голос был ровным, но в нем прозвучала та самая непререкаемая интонация, что не оставляла места для вопросов. ‎ ‎Они поднялись на лифте, и когда двери разъехались, открыв тот самый простор с панорамными окнами во всю стену, Гермиону накрыла волна воспоминаний. Все было точно так же — стерильный порядок, дорогая минималистичная мебель, давящая роскошь и тот самый, ни с чем не сравнимый вид на ночной город. ‎ ‎Но на этот раз все было иначе. Тогда она была пьяной, испуганной студенткой, сбежавшей от проблем. Теперь она была... кем? Приглашенным гостем? Сотрудником? Чем-то большим? ‎ ‎Беллатриса сняла пальто и повесила его в шкаф-невидимку. ‎ ‎— Присаживайся, — сказала она, направляясь к мини-бару. — Виски? ‎ ‎Все так же бесстрастно, все так же контролируя каждое движение. Но в этом приглашении, в этом вопросе, прозвучавшем в стенах, где когда-то началась их история, был новый, скрытый смысл. Они вернулись на круги своя, но на совершенно новом, неизведанном уровне. И Гермиона понимала, что этот вечер определит все, что будет между ними дальше. ‎ ‎Гермиона медленно подошла к барной стойке, но не села. Она наблюдала за строгим профилем Беллатрисы, освещенным огнями города. Воздух был густым от невысказанного. ‎ ‎— Мы не будем притворяться, что это деловой ужин, не так ли? — тихо начала Гермиона, нарушая тягостное молчание. ‎ ‎Беллатриса не повернулась, лишь слегка повернула стакан в руке, заставив золотистую жидкость плеснуться. ‎ ‎— А что это, по-твоему? — её голос был ровным, но в нём слышалось лёгкое напряжение. ‎ ‎— Я не знаю, — честно призналась Гермиона, делая шаг ближе. — Ты даёшь мне работу, затем являешься ко мне домой, когда я болею, целуешь меня в кабинете... а теперь привозишь туда, где всё началось. Каков твой следующий ход, Беллатриса? Что это за игра? ‎ ‎Наконец, Беллатриса медленно обернулась. Её тёмные глаза были бездонными, в них читалась борьба — между железной волей и чем-то ещё, более человеческим. ‎ ‎— А ты уверена, что это игра? — она отхлебнула виски, и её взгляд скользнул по лицу Гермионы. — Может, я просто устала от предсказуемости. ‎ ‎— Я не верю тебе, — прошептала Гермиона, делая ещё один шаг. Они теперь стояли совсем близко. — Ты ничего не делаешь просто так. ‎ ‎Она осторожно, давая Беллатрисе время отстраниться, протянула руку и взяла стакан из её пальцев. Поставила его на ближайший столик с тихим, но оглушительным в тишине стуком. ‎ ‎Затем, не отрывая взгляда, она приблизилась вплотную. Она видела, как в глазах Беллатрисы что-то вспыхнуло — вызов, предупреждение, но не отторжение. Гермиона медленно, давая ей каждую секунду для отказа, наклонилась и прикоснулась губами к её губам. ‎ ‎На этот раз поцелуй был не печатью, не жестом власти. Он был медленным, вопрошающим, полным невысказанной потребности. И Беллатриса ответила — её губы дрогнули, затем ответили давлением, её рука поднялась и впилась пальцами в шелк на плече Гермионы, притягивая её ближе. ‎ ‎Когда они наконец разомкнули губы, дыхание Беллатрисы было сбившимся, неровным. Она откинула голову назад, её взгляд был затемнённым, почти растерянным. ‎ ‎— Что ты со мной делаешь, Гермиона? — её голос прозвучал хрипло, это был не упрёк, а признание поражения, сдавшееся шепотом. ‎ ‎Гермиона не ответила сразу. Она мягко прикоснулась своим лбом к её лбу, закрыв глаза, ощущая жар её кожи. ‎ ‎— И что же происходит? — тихо выдохнула она, повторяя её вопрос, но вкладывая в него совсем иной смысл. Это был не вызов, а просьба о признании. ‎ ‎Она почувствовала, как пальцы Беллатрисы сжимают её плечо. Затем та медленно, почти нерешительно, взяла её руку и прижала ладонь к своей груди, под тонкой тканью платья. ‎ ‎Под её ладонью бешено, как у загнанной птицы, стучало сердце. Учащённый, неконтролируемый ритм, так контрастирующий с её ледяным спокойствием. ‎ ‎— Вот что, — прошептала Беллатриса, и в её голосе впервые слышалась уязвимость. Это было признанием. Капитуляцией. Правдой, скрытой под слоями власти и контроля. Её собственное тело выдавало её, и она позволила это увидеть.