Новая жизнь.

Медики осмотрели ее с пристрастием. Результаты оказались неутешительными: оба крыла надломлены в нескольких местах, словно хрупкие ветви после урагана, многочисленные ушибы, растяжения и, что хуже всего, разрывы мелких кровяных сосудов у самого основания. Вся эта разруха в ее теле — плата за тонны камня, принятые на себя. Физически Рина чувствовала себя разбитой, но внутри теплилась странная, тихая уверенность. Ее отношения с заклятым врагом, Бакуго, сдвинулись с мертвой точки. Его привычная агрессия если и не испарилась, то уступила место чему-то более сложному — неловкому, зыбкому перемирию. И она позволяла себе надеяться, что это не просто временное затишье. Ей строго-настрого запретили использовать крылья и отстранили от практических занятий. Окончательный вердикт о возвращении к тренировкам должен был вынести следующий осмотр. Теоретические занятия в лагере проходили не в пример оживленнее академических, но голос Айзавы, монотонный и лишенный эмоций, все так же действовал как мощное снотворное. Впрочем, на этот раз у Рины было хоть отбавляй ментальных сил, чтобы выдержать эту пытку, — ведь она не участвовала в изматывающих упражнениях. Когда Айзава объявил об окончании урока и лениво вышел, все ученики спешно, с грохотом отодвигая стулья, ринулись за ним. Рина же, сидя на последней парте — специально выбранном месте, чтобы ее перебинтованные крылья никому не мешали, — нарочно медленно собирала вещи. Осторожно, почти с благоговением, укладывая ручку и тетрадь в сумку. Толкучка у выхода была для нее сейчас опаснее любого злодея — одно неловкое движение, и кто-то мог задеть ее загипсованные крылья, причинив нестерпимую боль. Неожиданно свет из окна померк, и на разворот ее тетради упала знакомая угловатая тень. Она узнала его еще до того, как подняла голову — по густому, едкому запаху гари и пороха, который, казалось, намертво въелся в его кожу. Бакуго не ушел. Он стоял рядом, прислонившись к соседней парте, его руки были засунуты в карманы, а взгляд, обычно полный неприкрытой ярости, теперь был пристальным и... не по-бакуговски спокойным. От него не исходила та знакомая аура ненависти, что обычно окружала его подобно силовому полю. Было в нем какое-то неловкое, тяжелое молчание. Он несколько секунд молча изучал ее бинты и гипс, его брови сурово сведены. Казалось, он с силой вытягивал из себя слова, и задача эта была для него сложнее любого боя. — Твои крылья... — наконец прорычал он, голос был ниже обычного и без привычной агрессии. — Сломанные. Из-за того дерьма в пещере. Это не был вопрос. Это была констатация, произнесенная с непривычной для него долей... не то чтобы вины, а скорее признания. Признания того, что это «дерьмо» случилось по его вине, и того, что именно ее крылья приняли на себя основной удар, который был предназначен ему. Рина не стала ничего отрицать, просто встретила его взгляд. —Гипс и бинты обычно накладывают на сломанное, а не на здоровое, — ответила она ровно. Он фыркнул, но беззлобно, скорее от раздражения на ситуацию, чем на нее. —Идиотка. Можно было просто отпрыгнуть. Нечего было бросаться под завал. В его словах не было упрека. Скорее, это было грубое, неуклюжее проявление... заботы? Попытка понять ее мотивы, которые он отказывался принимать за чистую монету. — Расчет был верным, — парировала Рина, стараясь не шевелить плечом, чтобы не вызвать новую волну боли. — Площадь укрытия была недостаточной для двоих. Толчок крылом был самым быстрым способом убрать тебя из-под прямого удава. Он замолчал, переваривая это. Его взгляд скользнул по ее крыльям, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она никогда раньше не видела — острое, неохотное уважение, смешанное с яростным раздражением от того, что он оказался в долгу. — Никто не просил тебя меня спасать, — бросил он уже по привычке, но сила этих слов была выхолощена, звучала почти ритуально. Он вытащил руку из кармана и резким, отрывистым жестом поставил на парту перед ней небольшую баночку с мазью. — От синяков. Медики выдают дешевое гуано. Это... эффективнее. И, не дожидаясь ответа, развернулся и направился к выходу, оставив ее в полном одиночестве. Но теперь одиночество это было наполнено не пустотой, а гулом от невысказанных слов и тяжелым, едким, но уже не таким ненавистным запахом дыма, повисшим в воздухе как вызов и как обещание.