Новая жизнь.

Сознание возвращалось к Рин обрывками, каждый из которых был новым уровнем боли и унижения. Не зрение — его не было, вычеркнуто грубой повязкой, впивающейся в кожу у висков. Сначала — глухой, пульсирующий удар в голову, отзывающийся тошнотворным гулом в черепе. Затем — резкая боль от падения на холодный, шершавый камень. Подавляющая тяжесть, пригвоздившая ее к полу, и сокрушающая боль в спине, где ее крылья были с силой прижаты друг к другу, чешуйка к чешуйке, сустав к суставу. Чей-то голос. Мужской. Слова плыли где-то на периферии, неразборчивые, как подводное бормотание. Холод. Ледяное прикосновение металла, сжимающего ее запястья. Кандалы. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в тишине помещения. Ее тело внезапно дернулось вверх, повинуясь невидимому механизму. Запястья взвыли от режущей боли, когда весь ее вес пришелся на сжатые сталью суставы. Ее подвесили, как тушу в холодильнике, оставив висеть в пустоте. Пола она касалась лишь кончиком одной ноги, и то, если неестественно выгибала таз и тянулась изо всех сил. Это крошечное послабление было единственным, что хоть как-то спасало от ощущения, что связки на руках вот-вот порвутся. Только сейчас, сквозь туман боли и дезориентации, она смогла оценить весь ужас своего положения. Повязка на глазах. Кляп — нет, не просто кляп, а плотная, многослойная ткань, с такой силой впихнутая в рот, что челюсти сводило судорогой, а концы ее были туго завязаны на затылке. Крылья... ее гордость, ее сила... были закованы в тяжелые, холодные обручи, стянутые так, что любая попытка пошевелить ими отзывалась острой, унизительной болью. Хвост, обычно гибкий и послушный, был скован цепью, которая тянулась к кандалам на лодыжках, намертво приковывая ее к этому месту. Сыро. Холодно. Пахнет бетонной пылью, плесенью и отчаянием. Подвал. Склад? Убежище. И самый главный, пробивающий все остальные страхи вопрос, пронзивший ее сознание, как клинок: Где Кацуки? Шорох шагов. Негромких, почти ленивых. Кто-то остановился перед ней. — Вижу, ты очнулась первой. Занимательно. — Голос был молодой, хрипловатый, с легкой, неестественной растяжкой гласных, будто говорящему было скучно, но он старался это скрыть. — Хоть ты и не была нашей первоначальной целью. Но... ты можешь пригодиться. Это был Шигараки. Тот, чье лицо она видела в сводках новостей. Лидер. Рина замерла, вся превратившись в слух. Каждый мускул ее тела напрягся, глотая боль, анализируя каждую крупицу информации. Она не дергалась, не пыталась вырваться. Это было бы бесполезно. Ее разум, холодный и ясный даже в этой ситуации, искал слабые места. В ее захвате. В нем. — Твой взрывной паренек... — Шигараки сделал паузу, и Рина почувствовала, как по ее спине пробежал ледяной холод. — Он все еще спит. Компресс немного... перестарался. Но не волнуйся, мы его тоже привели в чувство. В соседней комнате. Он сделал несколько шагов вокруг нее, его взгляд, скрытый от нее, изучал ее, словно редкий экспонат. — Общество героев... Оно построено на лжи. На системе, которая сковывает, а не освобождает. Смотрела когда-нибудь на свое отражение в витрине и думала: «Это все, на что я способна? Быть хорошей собачкой на поводке у государства?» — Его голос приобрел язвительные, ядовитые нотки. — Ты — дракон. Тебе рождено парить и сжигать. А они заставляют тебя ходить по линеечке. Как и его... тому взрывному маньяку, чья сила так и рвется на свободу, они пытаются надеть намордник. Рина молчала, слушая. Каждая клетка ее тела отвергала его слова, но где-то в глубине, в самом потаенном уголке, запертая за семью замками, жила та самая мысль: ее крылья созданы для неба, а не для тесных коридоров академии. — Мы не будем вас ломать, — продолжил Шигараки, и его голос прозвучал почти ласково, что было страшнее любой угрозы. — Мы предлагаем... альтернативу. Мир, где сила решает все. Где вам не придется притворяться. Где вы сможете быть по-настоящему свободными. Вместе. Он снова остановился прямо перед ней. — Подумай над этим. Пока ты здесь, в тишине и темноте... спроси себя: действительно ли тот мир, который они защищают, заслуживает того, чтобы вы ему служили? Или... его стоит просто стереть с лица земли и построить что-то новое? Без правил. Без ограничений. Его шаги затихли, удаляясь. Дверь с скрипом открылась и захлопнулась. Рина осталась одна в гнетущей тишине, раздираемая страхом за Кацуки, яростью от своего бессилия и... проклятыми, ядовитыми зернами сомнения, которые он так искусно посеял в ее сознании. *** Одиночество в темноте стало ее лабораторией. Каждая секунда, каждый укол боли в запястьх, каждый комок грязи под ногой, которой она едва касалась пола, — все это она превращала в топливо для ярости. Ярости холодной, расчетливой, направленной. Слова Шигараки, как ядовитый дым, витали в ее сознании, пытаясь отравить его. «Свобода... Сила... Сжечь...» Они не знали ее. Не знали, что значит быть ею. Да, ее крылья рвались в небо, да, ее драконья кровь иногда пела песни о дикости и разрушении. Но они не понимали главного. Ее сила, ее крылья, ее свобода — все это обрело настоящую ценность только тогда, когда появился он. Кацуки. Взрывной, неистовый, неприкаянный, как и она. Он был ее отражением в бушующем море, ее вызовом, ее землей и ее небом одновременно. Мысль о том, что с ним что-то случилось, была невыносимее любой пытки. Любовь. Это слово, которое они ни разу не произнесли вслух, стало ее кредо. Ее броней и ее единственной уязвимостью. План родился не как вспышка, а как медленная, мучительная кристаллизация. Притвориться. Показать им то, что они хотят увидеть — разочарованную, сломленную системой, жаждущую силы. Но чтобы это сработало, это должно быть правдоподобно. Она не могла просто сдаться. Ее гордость не позволила бы. Ее должны были «сломать». И она знала, как это сделать. Ей нужно было выставить напоказ свою самую большую боль. Ту, о которой догадывался Шигараки. Прошли часы. А может, дни. Во тьме время теряло смысл. Она слышала шаги, скрип двери, но с ней никто не заговаривал. Ее оставили гнить в ее мыслях, что было частью их плана. Наконец, дверь открылась снова. Те же неспешные шаги. Шигараки. — Ну что? Готова ли драконица сменить хозяев? — в его голосе сквозила скучающая насмешка. Рина медленно подняла голову, насколько позволяла ужасная поза. Голос, когда она заговорила сквозь тряпку, был хриплым, но не сломленным. Он был полон горькой, выстраданной правды. — Кандалы... не аргумент, — выдохнула она, давясь тканью. — Твои слова... тоже. Шигараки замер, заинтересованно. — О? А что будет аргументом? — Он, — одно слово, вырвавшееся как стон. И здесь она не лгала. Вся ее душа кричала этим словом. — Я должна... видеть его. Знать, что он... — ее голос дрогнул, и на этот раз это не было игрой. Это была неподдельная, животная тревога. — Что с ним? Если вы его... если он... — она не договорила, не смогла. Она позволила голосу сорваться, позволила телу дрогнуть от подавляемой паники. Она показывала им свою ахиллесову пяту, зная, что они воспримут это как слабость. Но для нее это была сила. Ее единственная цель. Шигараки молчал несколько томительных секунд. —Докажи, что ты не врешь. Скажи, почему мы должны тебе доверять. Это был тест. И она была к нему готова. Она выдохнула, и в ее голосе появились те самые ядовитые нотки, что сеял он. — Герои... Они обещают защищать. Но они... смотрят на меня и видят... монстра. Инструмент. — это была полуправда. Взгляды, полные страха и непонимания, она ловила не раз. — Они пытаются... подпилить мне когти... подрезать крылья. Сделать... удобной. — она сделала паузу, давая словам просочиться в его сознание. — Ты говорил о свободе. Покажи ее. Покажи... что с ним. И я... выслушаю тебя. В ее словах не было готовности присоединиться. Была готовность слушать. Это был единственный правдоподобный шаг, на который могла пойти гордая Рин. Не капитуляция, а вынужденный интерес, купленный благополучием того, кто ей дорог. Раздался тихий, одобрительный звук, похожий на смешок. —Хорошо. Дай ей посмотреть, Даби. Из другого угла, где она и не подозревала о чьем-либо присутствии, послышалось шевеление. Даби. Он был здесь все это время, наблюдая. Холодный пот проступил на ее спине. Ее игра началась под пристальным взглядом самого циничного из них. Кто-то грубым движением сорвал с ее глаз повязку. Свет, тусклый и желтый от единственной лампочки под потолком, ударил в глаза, заставляя щуриться. Перед ней был Шигараки, а чуть поодаль, прислонившись к стене, — Даби с его пронзительным, равнодушным взглядом. Но ее глаза тут же метнулись в сторону. В соседней комнате, отделенной решетчатой стеной, почти клеткой, сидел Кацуки. Его тоже сковали. Все его тело было приковано к стене, а ладони полностью закрывали толстые металлические полусферы. Он был без сознания, голова бессильно склонилась на грудь. Лицо в синяках, одежда порвана. Но его грудь медленно поднималась и опускалась. Он был жив. Волна такого всепоглощающего облегчения захлестнула ее, что она едва не выдала себя. Она не могла сдержать короткий, сдавленный вздох, и ее взгляд, полный неподдельной боли и нежности, на мгновение прилип к его фигуре. Шигараки заметил это. Уголок его губ под маской дрогнул. —Видишь? Он жив. Пока что. Его судьба, как и твоя, в твоих руках. Ты хочешь силу? Мы дадим тебе силу. Хочешь свободу? Мы дадим свободу. Вместе вы сможете все. Или... вы можете умереть здесь, как послушные пешки сломанной системы. Рина медленно перевела взгляд на Шигараки. Внутри нее бушевала буря: любовь, ярость, страх. Но на поверхности оставалась лишь ледяная решимость. Она дала ему увидеть свою слабость, свою «сломленность». Теперь нужно было сделать следующий шаг. Она опустила голову, изображая поражение, но на самом деле скрывая огонь в глазах. —Говори, — прошептала она. — Я... слушаю. Ее план сработал. Дверь в их сознание была приоткрыта. Теперь ей предстояло пройти по самому краю пропасти, играя в их игру, чтобы найти слабину в их обороне. И все ради одной-единственной цели — спасти Кацуки и разнести это место к чертям. Вместе. — Умная девочка, — прошипел он, и его пальцы в перчатке пошевелились, словно ему не терпелось прикоснуться к чему-нибудь и обратить в прах. — Общество героев — это гнилой фундамент. Они строят свои замки на костях таких же, как мы — тех, кого они не понимают, кого боятся. Они видят в тебе зверя, которого нужно приручить. А в нем... — он кивнул в сторону бесчувственного Бакуго, —...неконтролируемую стихию, которую нужно заковать в бетон правил. Рина молчала, глотая соленый привкус крови от тряпки во рту и яд его речей. Она позволила его словам осесть, сделала вид, что переваривает их. Ее взгляд, полный подавленной ярости, был направлен на него, но периферией она продолжала сканировать комнату, цепляясь за детали. Решетка, отделяющая ее от Кацуки, выглядела прочной. Замок старый, но массивный. Даби, наблюдавший за ней с циничным безразличием, был дикой картой. — Мы же... предлагаем быть тем, кто вы есть, — продолжил Шигараки, его голос стал настойчивее. — Сила — это право. Ваша сила... ваш гнев... все, что они в вас подавляют, — это и есть ваша настоящая сущность. Зачем носить маску, когда можно разбить мир, который заставляет вас ее надевать? Он сделал паузу, давая ей прочувствовать вес этих слов. Рина отвела взгляд, сделав вид, что смотрит на свои скованные запястья. Это был жест покорности, уязвимости. Идеальная ложь. — Он... — ее голос снова сорвался, и на этот раз она вложила в него всю свою настоящую, выстраданную тревогу. — Он согласился? Шигараки фыркнул. —Твой взрывной щенок? Нет. Он только и делает, что рычит и пытается взорвать все вокруг. Недалекий ум. Но ты... ты видишь картину шире, не так ли? Ты понимаешь, что иногда, чтобы защитить то, что важно, нужно переступить через свои принципы. Это был точный удар. Он играл на ее любви, предлагая ее же как оправдание предательства. Защити его, присоединившись к нам. Рина медленно подняла на него взгляд. В ее алых глазах, обычно таких ясных, теперь бушевала внутренняя буря, которую она не стала скрывать. Борьба между гордостью героя и животным желанием спасти того, кто стал ей дороже всего. — Я... не буду сражаться против невинных, — выдохнула она, устанавливая свою первую, хрупкую границу. Это делало ее согласие более правдоподобным. Полная, мгновенная капитуляция была бы фальшивкой. — Невинных? — Шигараки рассмеялся, сухой, колкий смех. — Невинных не существует. Есть те, кто на стороне системы, и те, кто против. Третьего не дано. Но... ладно. Мы дадим тебе время. Осмотреться. Привыкнуть к новой реальности. Он сделал знак Даби. Тот, нехотя оттолкнувшись от стены, грубым движением выдернул тряпку у нее изо рта. Рина подавилась, глотая глоток воздуха, не отравленного тканью. Затем он щелкнул замком на кандалах на ее запястьях. Она рухнула на пол, как мешок с костями, не в силах сдержать стон, когда кровь хлынула в онемевшие руки. Кандалы на ногах и сковывающие крылья и хвост обручи остались. — Подумай над моими словами, драконица, — сказал Шигараки, уже поворачиваясь к выходу. — Завтра мы поговорим снова. И, пожалуйста... не делайте ничего глупого. Ради него. Дверь захлопнулась. Рина осталась на холодном полу, дрожа от боли, унижения и адреналина. Ее план сработал. На первом этапе. Она купила себе время и немного свободы передвижения, пусть и в пределах этой клетки. Она тут же поползла к решетке, цепляясь за холодные прутья. —Кацуки... — ее голос был хриплым шепотом. — Кацуки, ты меня слышишь? Из соседней клетки донесятся сдавленный стон. Его голова медленно поднялась. Глаза, затуманенные болью и гневом, сфокусировались на ней. В них не было страха. Только чистая, неразбавленная ярость. —Рина...? Ты... цела? Эти твари... они тебя...? — Цела, — быстро ответила она, ее глаза лихорадочно бегали по его лицу, выискивая серьезные травмы. — Слушай меня. У нас нет много времени. Она прижалась лбом к холодным прутьям, понизив голос до едва слышного шепота, который мог донестись только до него. —Они хотят нас переманить. На свою сторону. Я... я сделала вид, что слушаю их. Бакуго замер, его взгляд стал острым, как бритва. Он не выглядел удивленным. Он выглядел... оценивающим. —Притворяешься? — его голос был низким и опасным. — Да. Мне нужно было выиграть время. Узнать, что с тобой. Они сняли с меня наручники... это шанс. Маленький, но шанс. Он молча смотрел на нее несколько секунд, его мозг работал с той же скоростью, что и ее. —Хорошо, — наконец выдохнул он. — Играй свою роль. Но если ты хоть на секунду действительно поверишь в их бред... — Я не поверю, — она перебила его, и в ее глазах вспыхнул тот самый огонь, который он знал так хорошо. Огонь бойца. Ее огонь. — Потому что их «свобода» — это ложь. Настоящая свобода... — она посмотрела прямо на него, — ...это когда ты можешь выбирать, за что сражаться. И я уже сделала свой выбор. Взгляд Бакуго смягчился на долю секунды, в нем мелькнуло что-то неуловимое — та самая немотая нежность, которую они научились читать друг в друге без слов. — Идиотка, — прохрипел он, но в его тоне не было злобы. Была... гордость. — Ладно. Что дальше? — Дальше, — прошептала Рина, окидывая взглядом свою клетку, ища любую щель, любое слабое место, — мы ждем. И я должна убедить их, что я почти их. А ты... — она посмотрела на него, — ...оставайся собой. Злись. Взрывайся. Будь той угрозой, которую они хотят заполучить. Это отвлечет их от меня. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. —Это я могу. Они замолчали, слушая шаги за дверью. Игра началась. Она была их тайным оружием, притворяющейся сломленной. Он — их громовой щит, отвлекающий внимание. И где-то в глубине души они оба знали: чтобы выбраться отсюда, им предстоит разыграть самую опасную игру в их жизни, где ставкой будет не только их свобода, но и их души. И единственный человек, кому они могли доверять безоговорочно, был по ту сторону решетки.