Новая жизнь.

Хрупкий сон, окутавший ее словно тонкий шелк, был грубо разорван тихим скрипом открывающейся двери и знакомыми, крадущимися шагами. Рина не успела даже полностью открыть глаза, как тень нависла над ней, перекрывая тусклый лунный свет из окна. — Не спится, Гарпия? — его голос прозвучал низким, нарочито саркастичным шепотом прямо над ее лицом. Прежде чем она смогла среагировать, ее запястья оказались в надежной, горячей хватке, прижатые к матрасу по обе стороны от головы. Она проморгалась, ее сознание медленно выплывало из объятий сна, но тело уже отзывалось на его прикосновение знакомым током. — Спалось отлично, — ее голос был хриплым от сна, а на губах играла ленивая, сонная улыбка. — Пока какой-то взрывной маньяк не решил устроить ночной визит. Что-то случилось? — Нет, — Бакуго фыркнул, его дыхание, пахнущее мятой и легкой гарью, коснулось ее губ. Он приблизился еще сильнее, и все ее тело остро ощутило жар, исходящий от его кожи через тонкую ткань его майки. — Эти идиоты внизу устроили какие-то тупые соревнования комнат. Стоят тут, мешаются. Решил, что можем потратить это время с пользой. Побыть вдвоем, пока они заняты ерундой. В его алых глазах, таких же острых, как и ее собственные, мелькнула та самая знакомая искра — смесь вызова, нетерпения и того невысказанного голода, который существовал только между ними. Это был не просто порыв. Это было молчаливое признание, что ее присутствие для него — не случайность, а осознанный выбор. Ухмылка на ее лице стала шире, более осознанной и полной обещаний. Не говоря ни слова, ее хвост, гибкий и послушный, плавно обвил его талию поверх майки, притягивая его ближе, стирая и без того ничтожное расстояние между ними. Она почувствовала, как напряглись мышцы его спины под ее прикосновением. — Эгоист, — прошептала она уже прямо у его губ. — А ты любишь это, — парировал он, и его слова растворились в жарком, влажном поцелуе. В этом не было нежности из романов. Это было столкновение. Голод, встреченный таким же голодом. Ее губы приоткрылись в ответ на его натиск, и мир сузился до гула в ушах, до жара его ладоней на ее запястьях, до упругой силы ее хвоста, впивающегося в его спину, и до этого всепоглощающего ощущения, что здесь, в этой комнате, пока остальной мир спал или глупил внизу, они были единственными двумя реальными людьми. Двумя людьми, отбросившими все условности и жаждущими друг друга с почти животной, всепоглощающей силой. Разум уступил место инстинкту, пламени, которое они так долго сдерживали и которое теперь вырвалось на свободу. Одежда — его майка и ее тонкая пижамная фктболка — оказалась на полу с бесцеремонной быстротой, сметенная нетерпеливыми руками. Это было движение, лишенное всякой нежности, лишь стремительное устранение преград. Звук падающей ткани потонул в прерывистом дыхании. В ту же секунду, словно спусковой крючок, были сожжены и все внутренние предохранители — остатки стыда, сомнений, контроля. Используя момент его временной дезориентации, Рин действовала с молниеносной, отточенной в боях точностью. Ее мускулистый хвост, как бич, обвил его лодыжку и с силой рванул на себя. Бакуго, не ожидавший такого маневра, с коротким, хриплым выдохом потерял равновесие и рухнул на спину на матрас. В следующее мгновение она была уже над ним, опустившись на него сверху, как тень, настигающая свою добычу. Ее колени уперлись в матрас по бокам от его бедер, а ее силуэт, очерченный лунным светом, был одновременно и грозным, и завораживающе прекрасным. Ее крылья, черные и огромные, непроизвольно расправились, частично накрыв их обоих, создавая иллюзию полной изоляции от внешнего мира, их собственное опьяняющее убежище. Она смотрела на него сверху вниз, ее алые глаза горели в полумраке триумфом и голодом. Ее грудь тяжело вздымалась, касаясь его обнаженной грудной клетки, и каждый нерв в ее теле кричал о победе и предвкушении. — Вот так лучше, — ее голос прозвучал низко и немного хрипло, почти как рычание. В нем не было вопроса, только констатация факта и обещание. Бакуго, ошеломленный на секунду, тут же пришел в себя. Его руки, сильные и шершавые, впились в ее бедра, его пальцы впились в кожу с такой силой, что должны были остаться синяки. В его глазах, горящих ответным огнем, не было протеста. Было лишь яростное, безоговорочное согласие и вызов. — Смотри не проиграй, Гарпия, — прошипел он в ответ, его голос был густым от желания. Их губы слились в жарком, безжалостном поцелуе, в котором не осталось места ничему, кроме голода. Рина, не терпящая полумер, настойчиво просунула свой язык в его рот, встречая немедленный, умелый ответ. Тихий, сдавленный стон вырвался из самой глубины ее грудной клетки, когда Бакуго, с неожиданным и ошеломляющим мастерством, стал отвечать на ее дерзкую ласку. Его умение было вызовом, откровением, которое заставляло ее кровь петь громче. Его руки, сильные и шершавые от бесчисленных тренировок, сжимали ее оголенные бедра с такой силой, что обещало синяки наутро. Но в этом не было боли — лишь животворящее ощущение его полного присутствия, его желания. Его пальцы впивались в ее плоть, а затем сменяли хватку на оглушающе нежные поглаживания, движущиеся в такт ее собственным ритмичным, ласкающим движениям. Она была центром этого шторма, его источником и повелительницей. Ее влажная, пылающая щель скользила по его твердому, напряженному стояку, дразня и соблазняя. Она не торопилась, наслаждаясь каждой секундой этого мучительного предвкушения, каждой дрожью, которую чувствовала в его теле под собой. Это была игра на грани терпения, которую она вела с жестоким изяществом, желая и разозлить его, и продлить эти пьянящие ласки до бесконечности, чтобы каждый их нерв был натянут как струна. — Прекрати... вертеться... — его голос прорвался сквозь стиснутые зубы, больше похожий на рычание, когда ее движения стали особенно медленными и соблазнительными. Но в его глазах, темных и полных такой же неистовой жажды, она читала не истинный протест, а мольбу и одобрение. Он был ее пленником, так же как и она — его. Одним властным, безошибочным движением она приняла его в себя. Мир сузился до единственного ощущения — жгучей, заполняющей все полости плоти, входящей в нее до самого упора, до самой глубины, где стирались границы между ними. Сдавленное, животное рычание Бакуго вырвалось из его глотки в тот же миг, слившись с ее собственным тихим, прерывистым стоном, звуком чистейшего, неистового соединения. Но она не стала просто принимать его. Она начала двигаться. Не вверх-вниз, а вперед-назад, создавая новый, невыносимо интенсивный ритм. Каждое движение ее бедер заставляло ее переполненный чувствительности клитор с силой тереться о его лобок. Волны острого, почти болезненного наслаждения взрывались в ее низу живота, перехватывая дыхание и затуманивая зрение. Ее собственные пальцы впились в его плечи, ища точку опоры в этом бушующем море ощущений. Ее крылья, огромные и черные, непроизвольно взметнулись и затрепетали за ее спиной, с силой хлопая по воздуху, выбивая из него странную, хаотичную музыку их страсти. Ее хвост судорожно обвился вокруг его икры, сжимая ее с такой силой, что могло онеметь. — Черт... Рин... — ее имя сорвалось с его губ хриплым, разбитым шепотом, полным такого же безумия. Его руки, все еще впившиеся в ее бедра, теперь направляли ее, помогали ей найти тот самый ритм, который сводил их обоих с ума, усиливая трение, углубляя проникновение. Она откинула голову назад, обнажив длинную линию своей шеи, и издала еще один стон, на этот раз громче, отчаяннее. Каждое нервное окончание в ее теле кричало, каждое мышца напряглась до предела. Она чувствовала, как его тело отвечает ей тем же — каждый мускул его пресса был напряжен под ней, его дыхание было горячим и прерывистым на ее коже. Это был уже не просто секс. Это было сражение за господство и полная капитуляция одновременно. Падение в бездну, где не существовало ничего, кроме этого огня, этого трения, этого невыносимо сладкого тления, которое медленно, неумолимо собиралось в ее животе, готовое вот-вот поглотить их целиком. И в его глазах, темных и полных той же бури, она видела не просто желание, а полное, безоговорочное признание — признание ее силы, ее власти в этот миг, и его собственную яростную, неконтролируемую потребность в ней. Их движения, выверенные и яростные, достигли критической точки. Каждое нервное окончание в теле Рины закричали в унисон, и внезапно все ее существо сжалось вокруг него — влагалищные мышцы, будто живые щупальца, судорожно обхватили его стояк с такой силой, что могло показаться, будто она пытается вобрать его в самую свою суть. Губы ее задрожали, и она с силой впилась зубами в свою же нижнюю губу, чтобы сдержать громкий, дикий крик, рвавшийся из груди. Вкус меди — ее собственной крови — смешался с соленым вкусом пота на их коже. Оргазм настиг ее не волной, а обвалом. Он поглотил ее целиком, смывая все мысли, оставляя лишь чистое, ослепляющее ощущение. Ее лоно, будто отдельное, живое существо, сжалось в серии мощных, непроизвольных спазмов, пульсируя вокруг его члена в бешеном, завораживающем ритме. Это было землетрясение, эпицентром которого было ее тело. И он не смог устоять. Ее внутренний шторм вызвал ответный взрыв в нем. С глухим, хриплым рыком, в котором смешались боль, облегчение и триумф, он кончил почти одновременно с ней. Его тело напряглось в мощной судороге, пальцы впились в ее бедра так, что наутро точно останутся синяки-напоминания. Он заполнил ее горячими, влажными толчками, которые, казалось, синхронизировались с последними отголосками ее собственных судорог. Наступила тишина, нарушаемая лишь оглушительным гулом в ушах и их тяжелым, хриплым дыханием, сливавшимся в один прерывистый ритм. Мускулы Рины, еще секунду назад напоминавшие тетиву лука, внезапно ослабли. Она безвольно рухнула вперед, грудь к груди с ним, ее лоб уткнулся в его влажную от пота ключицу. Ее крылья, все еще частично расправленные, медленно, почти невесомо опустились, накрыв их обоих дрожащим, бархатистым одеялом. Они лежали так, прислушиваясь к бешеному стуку двух сердец, постепенно успокаивающихся. Воздух в комнате был тяжелым и густым, пахнущим сексом, кожей и дымом от его Причуды. Никто не говорил ни слова. Никакие слова и не были нужны. В этом молчании, в этом полном физическом и эмоциональном истощении, было больше близости, чем в любых признаниях. Две одинокие бури, на мгновение слившиеся в одну, чтобы, обессилев, найти покой в объятиях друг друга.