Новая жизнь.

Тишина в общежитии была густой и осязаемой, нарушаемой лишь ровным дыханием спящих студентов за тонкими стенами. Рина стояла у распахнутого окна своей комнаты, обхватив себя за плечи. Прохладный ночной воздух, пахнущий мокрым асфальтом и далекими цветами, был единственным спасением от душной комнаты. Бессонница была ее верной спутницей, а в такие ночи ее драконья природа особенно тосковала по бескрайности неба, по свободе, которую символизировали звезды. Внезапно тишину разрезал тихий, но настойчивый звук — не стук, а скорее царапанье крошечных камешков по стеклу. Она резко обернулась и замерла: за окном, на узком карнизе, балансируя с кошачьей ловкостью, стоял Бакуго. Лунный свет серебрил его взъерошенные волосы и выхватывал из темноты его хмурое, сосредоточенное лицо. — Ты решил проверить, насколько прочен твой череп? — ее голос прозвучал приглушенным шепотом, полным смеси раздражения и тревоги. Она распахнула окно шире. — Или просто заскучал по адреналину? — Заткнись, — прорычал он, цепко ухватившись за раму и ловко переступая через подоконник. Он оказался в ее комнате, отряхиваясь с видом человека, только что победившего стихию. — В моей комнате душно, как в духовке. А на крыше... — он мотнул головой вверх, — ...ветер. Настоящий. Он не смотрел на нее, разглядывая ее скудные пожитки, но в его грубоватом тоне сквозило нечто большее, чем просто констатация факта. Это было неуклюжее, чисто бакуговское приглашение. Уголки губ Рины дрогнули в сдержанной улыбке. — И что? Я должна была догадаться, что ты явился сюда, чтобы мы вместе поднялись по вентиляционной шахте? — подняла она бровь. — Не неси чушь. Ты же летаешь, — он наконец посмотрел на нее, и в его алых глазах, слабо освещенных отблеском луны, она прочла невысказанное — редкое, почти неуловимое желание разделить с ней этот ночной мир, эту высоту, которую он не мог покорить в одиночку. — Лети со мной. На крышу. Это прозвучало как приказ, отданный сквозь зубы, но для нее, знавшей его как свои пять пальцев, это был крик души. Она покачала головой, притворно возмущенная, но улыбка выдавала ее. — Ладно, взрывной псих. Но предупреждаю, — она сделала шаг вперед, ее крылья медленно и бесшумно расправились за спиной, отбрасывая на стены огромные танцующие тени. — Держись за меня как следует. Если сорвешься — твои взрывные пшики тебя не спасут. Ищи потом по дворам. Он что-то буркнул в ответ, но позволил ей обхватить его за торс. Ее руки обвили его туловище, а его ладони легли на ее плечи, пальцы впились в ткань ее майки с непривычной осторожностью. Мощный взмах крыльев — и они вырвались из душного плена комнаты в прохладные объятия ночи. Ветер мгновенно обрушился на них, заиграл в ее волосах, засвистел в ушах. Бакуго, всегда такой громкий и неустрашимый, замер в ее объятиях, его тело на мгновение окаменело. Он смотрел вниз, на уменьшающиеся огни кампуса, на темные прямоугольники окон, за которыми спали их однокурсники. И в его позе, в том, как он доверчиво прильнул к ней, читалось не напряжение страха, а странное, непривычное для него спокойствие, почти благоговение перед тишиной и высотой. Она плавно опустилась на плоскую, запыленную крышу главного учебного корпуса. Отсюда, как на ладони, был виден весь ночной город — бескрайнее море огней, растянувшееся до самого горизонта, где оно сливалось с бархатной чернотой неба, усыпанного миллиардами мерцающих алмазов. Воздух был чистым, холодным и пьянящим. — Вот, — пробормотал Бакуго, опускаясь на бетон и прислоняясь спиной к невысокому парапету. Он закинул голову назад, глядя в звездное небо. — Здесь можно дышать. Рин присела рядом, ее крылья мягко опустились, образуя вокруг них уютную, изолированную нишу, словно бархатный полог, отсекающий от всего остального мира. Они сидели молча, плечом к плечу, слушая, как ветер тихо напевает свою песню в антеннах и вентиляционных трубах. Потом заговорили. Не о важном. Шепотом, как заговорщики, они обсуждали тупые выходки Деку и Мины на последней тренировке, раздражающую правильность Иды, сложности нового приема, который Рин отрабатывала. Обычный, будничный треп. Но здесь, под звездами, в полной темноте, их слова теряли свою обычную колючесть. Здесь не нужно было быть настороже, не нужно было соревноваться. Это было тихое, мирное сосуществование двух одиноких сердец, нашедших в другом родственную душу. — Смотри, — внезапно, коснувшись его руки, прошептала Рина и указала пальцем на расчерченное звездами небо. — Вон там. Падающая. Яркая серебристая черта на мгновение прочертила небосвод и исчезла. Рина быстро закрыла глаза, загадывая желание — простое, тихое, связанное с теплом его плеча рядом. Когда она открыла их, то увидела, что Бакуго смотрит не на небо, а на нее. Его взгляд был пристальным, изучающим, и в нем светилось что-то незнакомое и глубокое, что заставило ее сердце учащенно забиться. — Ну и? — его голос прозвучал тише ночного бриза, почти ласково. — Что загадала, Гарпия? Она покачала головой, и смущенная, счастливая улыбка тронула ее губы. —Не могу сказать. А то не сбудется. — Глупости, — он фыркнул, но не стал настаивать. Вместо этого он засунул руку в карман тренировочных штанов и вытащил две слегка помятые мятные конфеты в серебристой обертке. Его любимые. Одну он протянул ей. Их пальцы коснулись на мгновение дольше, чем было необходимо. Она приняла подарок, развернула обертку и положила конфету в рот. Острая, холодная сладость разлилась по языку. Они сидели так еще долго, плечом к плечу, в безмолвном согласии, слушая, как ветер играет в волосах, чувствуя тепло друг друга сквозь тонкую ткань одежды, наблюдая, как город внизу медленно засыпает. Никаких страстных признаний, как вчера, никаких громких слов. Лишь две одинокие звезды, нашедшие друг в друге тихую гавань. И в этот миг для них обоих это было величайшим сокровищем, которое только можно было вообразить.