Когда цветут белые цветы

Се Лянь поклонился вновь, кивнул, соглашаясь с предложением принца по поводу того, чтобы быть его советником. Он оглядел библиотеку в последний раз и направился к выходу, к своим покоям. Внезапно его остановили. Цзюнь У кашлем заставил его обратить на себя внимание, после чего небожитель обернулся, посмотрев прямо в тёмные, глубокие, словно Бездна, глаза. – Постой, советник, – проговорил он. – Ты так много говоришь о долге перед народом. Любопытно, видел ли ты когда-нибудь этот самый «народ» вблизи, или твои идеалы рождены в стерильной тишине библиотек? Се Лянь посмотрел на него сначала с непониманием, поднял свои янтарные глаза, которые до этого на секунду опустил на пол, а затем, подумав долю секунды, ответил: – Я видел достаточно, чтобы знать, как страдание меняет людей. Внезапно наследный принц замолчал, будто что-то обдумывая. В конце концов, он вздохнул, а затем, оперевшись на стол в библиотеке, посмотрел в глаза собеседника вновь. В них не было прежнего интереса или любопытства, вновь доминировала та безразличность. – Мы едем. – Ваше Высочество? – с непониманием спросил небожитель. – Ты хочешь меня «исправить»? Показать мне путь сострадания? Что ж, покажешь его мне в грязи реального мира. Посмотрим, как твоя философия служения выдержит вид настоящей нищеты и настоящей жадности. Собирайся. Мы выезжаем на рассвете. Се Лянь лишь молчаливо кивает, соглашаясь. Он открывает двери библиотеки и уходит, оставляя наследного принца одного. Он не знал, что делать. Не знал, как вести себя, когда попал на две тысячи лет назад – в его времени было всё проще, Безликий Бай был вновь заключён, а проблем с бедностью и нищетой людей становилось с каждым годом все меньше и меньше, чаще всего именно из-за благосклонности небожителей. Здесь же юноша был один, связанный оковами собственных действий. Возвращение в свои покои не принесло никакого утешения. Се Лянь стоял у узкого окна, впуская в комнату прохладный ночной воздух, но тот не мог рассеять тяжесть в его груди. Мысли путались, навязчиво возвращаясь к одному: «Показать мне путь сострадания в грязи реального мира». Цзюнь У не просто бросал вызов. Он вытаскивал его на арену, где абстрактные идеалы должны были столкнуться с суровой правдой жизни, которую небожитель когда-то не смог уберечь от разрушения. Он сжал ладони, чувствуя под пальцами шероховатость подоконника. Воспоминания накатили волной: не золотые купола Сяньлэ, а дым пожарищ, не ликующие толпы, а крики отчаяния его народа. Он уже проходил этот путь – путь правителя, ослеплённого своими идеалами и не видящего реальной боли тех, кем он правил. И теперь судьба, в своей жестокой иронии, вела его по этому пути снова, но на сей раз в роли наставника для того, кто стоял на той же скользкой грани. – «Я видел, к чему это ведёт», – подумал он с новой, жгучей остротой. – «Я не могу позволить ему повторить мои ошибки. Даже если цена – снова пройти через ад». На рассвете у ворот дворца их уже ждала скромная карета. Цзюнь У, облачённый в простые, но дорогие тёмные одежды, выглядел холодным и собранным. Его взгляд скользнул по Се Ляню, оценивая его скромный дорожный халат. – Выглядишь бледно, советник. Неужели ночь, проведённая в раздумьях о грядущих тяготах пути, отняла у тебя сон? – спросил тот прежним равнодушным голосом, будто на самом деле это его не волновало. Наследный принц сложил руки на груди, оглядывая спутника, который действительно был бледен – казалось, что тот даже был болен. – Некоторые тяготы пути знакомы мне, Ваше Высочество. Я готов к ним. – Посмотрим, – коротко бросил принц и первым шагнул к своей лошади, давая понять, что разговор окончен. Они выехали за ворота, и столица Уюна быстро сменилась сельскими пейзажами. Сначала попадались ухоженные поместья знати, но чем дальше они углублялись в провинцию, тем безрадостнее становилась картина. Поля, тронутые засухой, покосившиеся хижины, бледные, измождённые лица крестьян, с тупой покорностью взиравшие на проезжающую карету. Се Лянь молча смотрел в окно повозки, и с каждой новой деревней сердце его сжималось всё больнее. Это было точь-в-точь как тогда. Тот же запах нищеты и отчаяния. Та же пропасть между теми, кто правит, и теми, кем правят. Та же ситуация, что была и в Сяньлэ. Дежавю. Каждая деревня выглядела всё заброшеннее и заброшеннее. Нищета и бедность поглотили эти земли полностью. Небожитель молча наблюдал за этим, проезжая мимо. Рядом с ним в карете, прямо напротив, сидел Цзюнь У, разбирая бумаги и не глядя на него, не поднимая своего взгляда от важных документов. – Я видел это раньше... Те же пустые взгляды. Та же безысходность. Сяньлэ… – тихо произнёс про себя, еле слышным шёпотом, Се Лянь. Это всё слишком напоминало ему собственную жизнь. И сейчас юноша понимал одно – он вновь не может ничего изменить. Гибель Уюна неизбежна, даже если опустить природную катастрофу, связанную с извержением вулкана горы Тунлу. – Что-то беспокоит моего советника? Впервые видишь, как на самом деле живёт «народ»? – Я видел, к чему ведёт такая жизнь. Когда у людей отнимают последнюю надежду и последнее зерно, у них остаётся лишь голый гнев. А голодный гнев не знает страха перед короной или мечом. Цзюнь У лишь усмехнулся. Он не поднял взгляд из-за бумаг, наоборот, казалось, больше сосредоточился над ними. Небожитель же продолжал наблюдать за видами из кареты, анализируя. Множество полуразрушенных домов проносилось мимо, это нагоняло грусть. Грусть за других. Грусть за народ, когда ты ничего не можешь сделать. – И что же, по-твоему, я должен сделать? Слезть с повозки и лично начать пахать это поле? Раздать им всё золото из казны? И тогда, уверяю тебя, послезавтра они передерутся и перережут друг друга за кусок побольше, – ответил наследный принц, отклоняясь на своём сидении, поднимая взгляд своих тёмных глаз на собеседника. На его лице виднелась прежняя безразличность. – Нет. Но можно начать с малого — перестать отнимать у них последнее. Не повышать налоги, видя засуху. Не брать взятки за разрешение торговать. Иногда чтобы остановить пожар, достаточно просто... перестать подливать масло в огонь. Очередная усмешка. Казалось, что Цзюнь У просто насмехался над его словами, видя в них лишь очередную глупость. Он отложил бумаги в сторону, а затем посмотрел проницательным взглядом на собеседника, будто пытаясь его проанализировать. – «Не подливать масло». Простые решения для сложного мира, Сяньлэ. Карета тем временем подъехала к резиденции местного правителя. Контраст был поражающим: после убогих деревень они увидели ухоженный сад и богатый особняк. Правитель провинции, тучный мужчина в расшитых одеждах, с подобострастной улыбкой встретил их у входа. – Ваше Высочество! Какая честь! Мои скромные владения озарены вашим присутствием! – проговорил он, подходя ближе. – В знак глубочайшего почтения и верности позвольте мне преподнести вам эти ничтожные безделицы… Цзюнь У перебил его. Резко, без предупреждения, как будто его слова не имели для него никакого веса. – Безделицы? Поистине, скромность – твоя добродетель. Столь «ничтожный» дар от правителя земли, где, как сообщают, три года подряд был неурожай и люди, по слухам, уже едят кору с деревьев. Улыбка на лице правителя замерла. На лбу появилась испарина, руки начали дрожать, словно от страха. Он пытался держать себя в руках, но даже по лицу было видно, что тот знатно нервничает. Наследный принц же оглядел его холодным взглядом и продолжил, не глядя на стоящего рядом советника: – Интересно, на какие же средства приобретены эти... безделицы? На те, что были собраны с твоего народа как «налог на голод»? Или, быть может, на «подать на восстановление дорог», которые, как я вижу из своего окна, так и остались разбитыми колеями? Правитель провинции сразу же побледнел. Его слова еле можно было разобрать – голос дрожал, словно струна. – Ваше Высочество, умоляю... это недоразумение, клевета завистников! Я всё могу объяснить! Но принц Уюна не слушал его. Он лишь махнул в сторону стражников, приказывая им. – Арестовать его. Конфисковать всё его имущество, земли и счета в казну, – его взгляд скользит по дарам, а затем переходит на Се Ляня, стоящего в стороне. – А эти «безделицы»... продать с аукциона. Всё вырученное серебро раздать семьям тех, кто умер от голода в прошлую зиму. До последней монеты. Стража послушно схватила виновника, кланяясь на прощание принцу. Се Лянь же молча наблюдал за этим, понимая, что это был лишь вызов. Вызов, который тот выполнил, вновь применив силу. Нет, это было слишком сложно. Слишком сложно менять то, что уже устоялось. – Ну что, советник? Ты одобряешь мой метод? Справедливость, как видишь, восторжествовала. Народ получит хоть какую-то компенсацию. Казна пополнится на сумму, которую этот вор у нас украл. А сам он сгниёт в темнице. Твой идеал служения исполнен. Или нет? – спросил Цзюнь У, глядя на него. Нет, это ничего не меняло, и небожитель это прекрасно понимал. – Результат... да, я не могу его оспорить. Вор наказан, и часть награбленного вернётся к тем, у кого он это отнял. В данной ситуации... это лучше, чем бездействие. – Но? Я чётко слышу это «но» в твоём голосе, Сяньлэ. Говори, – в его голосе звучала едкая насмешка. Се Лянь вздохнул. Он не знал, как объяснить. Не знал, как вести себя, когда от каждого его шага зависит и так хрупкое будущее. У него одна миссия – предотвратить рождение Безликого Бая, но с каждым часом, с каждой минутой он понимал, что это намного сложнее, чем казалось ранее. – Но ты действовал как гроза. Ударил громом и молнией. Да, этот человек заслужил свою участь. Но те, кто видел его унижение и арест, другие чиновники, его семья, слуги... они запомнят не торжество справедливости. Они запомнят холод твоего голоса и беспомощность перед твоей волей. Они запомнят страх. А страх – это ядовитая почва, в которой прорастает лишь одно семя – ненависть. Глубокая, тихая ненависть. К тебе. К трону. К самой идее власти. Ты вырвал один сорняк, но отравил землю для будущих посевов, – пояснил он, ловя на себе очередной взгляд. Это не было гневом, это было любопытством, интересом, который возник внезапно, вместо презрения и холода, которые принц показывал на публике. – Ты говоришь так, будто уже видел, что взойдёт на этой отравленной земле. Словно читаешь по свитку, который мне ещё не показывали. Вечер наступил быстро. Он будто накрыл одеялом эти земли, взойдя. Се Лянь стоял на балконе постоялого двора, где они остановились с Цзюнь У, положив руки на его перила. Юноша молча наблюдал за пустыми улицами ночного города, освещенного лишь луной и еле видными фонарями, заженными у полуразрушенных домов крестьян. Внезапно послышался скрип двери. Он не обернулся – знал, кто это. Ему не нужно было оглядываться, чтобы понять – наследный принц пришёл вновь. Зачем? Он не знал. Да и знать было необязательно, он лишь вздохнул, опустил взгляд на поселение вновь, а затем, собравшись, обернулся, опираясь на ограждение балкона. – Не спится, советник? Или твои мысли слишком громки? – спросил Цзюнь У, прислоняясь к перилам рядом. – Я размышляю о семенах и почве. О том, что один и тот же урожай можно собрать по-разному. Можно вырвать с корнем, а можно аккуратно срезать, оставив корни для нового роста. – Поэтично. Но корни сорняка лишь укрепятся, если их оставить в земле. Ты видел сегодняшних «сорняков». Ты действительно веришь, что с ними можно договориться? Се Лянь задумался. Нет, он понимал, что нельзя, но… – Я верю, что не все они сорняки от природы. Некоторые стали ими, потому что их заставили. Засуха, голод, поборы... это удобрения для злобы. Устрани причину – и новая поросль будет чище. – Утопия. Чтобы «устранить причину», как ты говоришь, мне пришлось бы перевернуть всю систему с ног на голову. Пока я буду это делать, империя погрузится в хаос, – ответил Цзюнь У. Это действительно было так, и небожитель понимал, что и этого допустить нельзя было – иначе крах придёт ещё быстрее. – А иначе она погрузится в хаос сама. Медленно, но неотвратимо. Как дерево, подточенное изнутри. Наследный принц повернулся к нему. Взгляды встретились вновь. Его лицо было освещено лунным светом, что делало черты лица только более резкими. – Ты снова говоришь так, будто знаешь конец этой истории. Кто ты, Сяньлэ? Странствующий философ? Или пророк, несущий мне предостережение? – с подозрением спросил он. В его глазах виднелось прежнее любопытство, как будто тот пытался разгадать загадку, в которой не было ответа. Се Лянь вздохнул. Он не мог сказать правду. Не мог раскрыть, что пришёл из будущего, иначе результат мог бы стать более непредсказуемым. – Я тот, кто видит тень. И пытается не дать ей поглотить свет. – Мой свет или свой? – В данном случае, Ваше Высочество, это одно и то же. Они замолчали. В атмосфере повисла некая напряжённость. Никто не знал, что говорить. Цзюнь У лишь смотрел на своего советника, анализируя, а Се Лянь стоял, опрокидывая взгляд на деревню внизу. Всё было в полуразрушенном состоянии. – Знаешь… – начал наследный принц, опуская взгляд. Сейчас он выглядел не холодной, ледяной статуей, которая испытывала лишь безразличие, напротив, казался будто бы более уязвимым. – Мой первый учитель... учил меня каллиграфии. Он был добр. Приносил мне сладости. Однажды он предложил мне чашу с чаем. По счастливой случайности, её выпила кошка, забежавшая в покои. Она сдохла у меня на глазах, в судорогах. Се Лянь сразу же обернулся. Цзюнь У говорил ровно, безэмоционально, словно читал доклад, однако по его лицу была видна отстраненность, будто эти слова давались ему нелегко. – Мой дядя... часто играл со мной в прятки во дворце. Однажды он «забыл» меня в старой леднице. Я просидел там до утра, пока меня не нашли полусознательного. Он сказал, что это была случайность. С тех пор я понял: доверять нельзя никому. Ни родной крови, ни дружеской улыбке. Доверие – это слабость, за которую платят жизнью. Железная воля и холодный расчёт – вот единственные союзники правителя. Ты считаешь это жестокостью, Сяньлэ? Для меня это – вопрос выживания. Он не говорит больше ничего. Се Лянь тоже молчит. Тишина, что повисает между ними, больше не режет, как лезвие. Она густая, тяжёлая, но в ней есть странное понимание. Они не согласны друг с другом. Они из разных миров. Но это не мешает им терпеть друг друга, понимая, что с каждым днём тайн между ними всё меньше и меньше. Цзюнь У первым нарушает молчание, вставая. – Спокойной ночи, советник. Завтра нас ждут новые... деревни. Небожитель кивает, глядя ему вслед. Впервые за все время он видит в уходящей спине не будущего Безликого Бая, а израненного ребёнка, который, как и он сам когда-то, выбрал неверный путь, чтобы выжить.