Контрольная точка

Первый поцелуй был пробой — короткое, сухое прикосновение губ, больше вопрос, чем действие. Шикамару отстранился, его дыхание, сбившееся от нагрянувшего волнения, горячим облаком смешалось с её. — Скажи «стоп», — его голос прозвучал непривычно хрипло, — и я отступлю. Сразу же. «Оттолкни... — пронеслось у него в голове. — Только взгляни, как умеешь только ты. Я не посмею.» Ответом стал её взгляд — ясный, без тени сомнения. Рука Сакуры заскользила по его плечу, поднимаясь к шее, притянула обратно к приоткрытым губам. Он чувствовал, как ее горячие пальцы сдавливают его напряженные мышцы, готовые до этого момента моментально сработать, отстраняясь. Второй поцелуй начался с медленного скольжения губ, но уже через мгновение её горячий язык нетерпеливо коснулся его, и всё перевернулось. Это был уже не вопрос, а взаимное признание. Он был глубоким, тягучим, удивительно ленивым для того напряжения, что сжигало их изнутри. Она отвечала ему с такой же жаждой, её пальцы впились в его шею и плечо, прижимая ближе, словно боялась, что он исчезнет. Её губы приоткрылись под его нажимом, и когда Харуно попыталась потянуть его за собой на кровать, он позволил ей оказаться сверху, но лишь на мгновение. Затем, обняв за талию, перевернул их позиции — она на спине, он нависает над ней, осторожно проводит ладонью по ее щеке. — Не торопись, —мягко шепчет он, и в его улыбке промелькнула тень привычной усмешки. Взглядом он впивается в ее шею, туда следом впивается губами, оставляя россыпь влажных следов на плечах, ключицах, пока пальцы неторопливо стягивают бретельки ее платья. Ниже, он уже вдыхает ее аромат, он стягивает ткань с ее груди, та предательски трещит, приводя его в чувства. Он снова поднимает на нее взгляд, хоть и чувствует, как ее руки гладят его спину, просят о большем, все же боится увидеть сомнения в зеленых глазах. Она облизывает губы, мгновенно пересыхающие от сбивчивого дыхания, заставляя его разрываться, прильнуть к ним или продолжить. Выбирает первое. Сминает уже припухшие губы своими. Его руки опускаются ниже, задирая платье, обнажая живот, пальцы впиваются в бедра, сначала сжимают, следом начинают невесомо подниматься выше, останавливаются на ее промежности. Сквозь тонкую ткань хлопкового белья ласкает, сдвигает преграду в сторону, пальцы почти сразу находят клитор. Сам вздрагивает от того, что чувствует, как ее руки, до этого блуждающие по его плечам и груди, потянулись к завязкам на штанах. Он поймал её запястья, мягко прижал к матрасу, приподнимаясь на коленях. — Мы можем остановиться, — его грудь вздымалась, обдавая ее горячим дыханием. Одним движением Шикамару стянул с себя сетку, затем помог ей снять платье. Когда они остались в одном белье, его пальцы потянули вниз тонкое белье, а её руки — к шнуркам его штанов. Разделись они почти одновременно. Слышно только, как шуршит форменная ткань и их дыхание. Когда он снова припадает губами к ее телу, задерживается на груди. Нежно обхватывает сосок, скользит по окружности языком, спускается ниже, покрывая поцелуями ребра и живот. Не сдержавшись, прикусывает нежную кожу на выступающей косточке, когда снимает с нее белье. Когда его дыхание опаляет внутреннюю сторону ее бедра, он чувствует, как инстинктивно напрягается Сакура, сильнее вжимаясь в матрас. — Не надо... — её голос прозвучал испуганно, она попыталась сомкнуть ноги. — Это слишком... — Доверься мне, — его руки мягко, но крепко удерживали её бёдра. — Я не сделаю ничего, что тебе не понравится. Пожалуйста. Это стало ее капитуляцией. Она откинулась на подушке, пряча алеющее лицо в ладонях, зажимала рот, сдавливала зубами пальцы и костяшки, когда его язык и губы ласкали ее клитор. Он был медленным и внимательным, как если бы изучал новую карту. Когда он добавил пальцы, Сакура уже зарылась пальцами в его волосах, предварительно стянув с них резинку. И когда её тело открылось ему, такое гибкое и горячее, осознание поразило его, как удар. Он первый. Мысль была одновременно пугающей и пьянящей. Шикамару чувствовал, как она теряет контроль, слышал её прерывистые стоны и всхлипы, слышал, как она шепчет его имя и о чем-то постоянно умоляет, не то остановиться, не то наоборот. И вот когда её тело скрутил спазм, а затем мелкая, едва уловимая дрожь, он поднялся выше, целуя её живот, грудь, шею, давая телу прийти в себя. Только когда её дыхание выровнялось, а взгляд снова прояснился, он снова склонился над ней. — Сакура... — обрывистый шепот. Она смотрит на него, доверчиво, пьяно, так нежно. — Сейчас... сейчас может быть больно. Сакура и сама это прекрасно знает, часто кивает, затаив дыхание ждет, чувствует, как его налитая кровью плоть прижимается к ее промежности. Предвкушая, зажмуривается, ожидая вспышку, сильнее сжимает его плечи, оставляя белые следы от тонких пальцев. Он вошел в нее резко, стараясь не растягивать болезненный момент, и замер, давая ей привыкнуть, заглушая её тихий стон боли нежными поцелуями и шёпотом её имени. А потом началось другое. Медленное, глубокое движение, рождающее не боль, а новую, огненную волну. Её ногти уже впивались в его плечи, спина дугой выгибалась навстречу к его телу, и её собственное тело, такое сильное и послушное ей в бою, теперь полностью подчинилось новому, незнакомому ритму, который задавал он. Когда в глазах снова потемнело, мир сузился до его лица над ней, до его сдавленного стона, до этого всепоглощающего чувства саморазрушения и созидания. Когда вторая, ещё более мощная волна накрыла её, отбросив в небытие, она крикнула его имя и услышала, как её имя срывается с его губ. Он, не в силах больше сдерживаться, с рычанием отстранился, чтобы в последний миг излиться себе в ладонь. Они лежали, тяжело дыша, и сквозь отступающую физическую эйфорию к ним обоим начинало приходить осознание случившегося. Нара чувствовал, как под его ладонью мелкими судорогами вздрагивает её спина, и понимал — теперь всё изменилось. Он рухнул рядом, на секунду закрыв глаза. Через мгновение, не говоря ни слова, поднялся и вышел из комнаты. Сакура лежала с закрытыми глазами, приходя в себя, и сквозь полудрему слышала, как в ванной льется вода. Он вернулся с двумя стаканами — прохладная влага запотела на стекле. Один он поставил на тумбочку рядом с ней, из другого отпил несколько глотков сам. Затем лег рядом и притянул её к себе. Она прижалась щекой к его груди, слушая, как бешеный стук его сердца постепенно утихает, и потянулась к стакану. Прохладная вода показалась ей самым прекрасным напитком в жизни. Он провёл рукой по её спине, и это было уже не страстное прикосновение. Прижал к себе крепче, давая забыться в безмятежном сне, тихо прошептал: — Спи.. Завтра все обговорим. Сакура проснулась от того, что сквозь ставни пробивался первый утренний свет. В её спальне было привычно тихо и непривычно тепло — не только от солнечных лучей, но и от тяжести мужского тела, прижимавшегося к ней спиной. Дыхание Шикамару было ровным и глубоким, рука бессознательно лежала на её талии. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к этому новому ощущению — пробуждению рядом с кем-то. С ним. В памяти всплывали обрывки вчерашней ночи: его смущённая улыбка после поражения, первый осторожный поцелуй, а потом... жар, доверие и та всепоглощающая близость, что стерла все границы. Аккуратно, стараясь его не разбудить, она приподнялась на локте. Нужно было встать. Его ждала работа, а её — первое официальное утро после... после всего. Она скользнула из-под его руки, накинула его хаппи и направилась на кухню. Запах свежесваренного кофе, видимо, и разбудил его. Через некоторое время он вышел из комнаты, всё ещё сонный, в одних штанах, волосы растрёпаны. Он молча подошёл к ней сзади, обнял за талию и прижался губами к её открытой шее. — Доброе утро, — прошептал он, и его голос был хриплым от сна. Она обернулась и протянула ему кружку. Их пальцы соприкоснулись, и в воздухе снова повеяло тем по приятному тяжелым, что было между ними вчера. Он собрался быстро, почти по-военному. Но когда он уже стоял в дверях, притянул ее к себе за полы своей рубашки, что она так и не сняла. – Как думаешь обойдусь устным выговором, за столь неформальный вид?-- сорвал с ее губ осторожный поцелуй, стягивая с нее свой элемент гардероба. отстранился, и на пару мгновений задержав на ней взгляд, начал обуваться. — Ты... вечером? — спросила она, и тут же оборвалась, почувствовав, как прозвучали эти слова — слишком жадно, слишком нуждающе. Шикамару обернулся. На его лице не было ни тени раздражения или необходимости подумать. Только спокойная, почти ленивая уверенность. — Конечно, — сказал он просто, как о чём-то само собой разумеющемся. Как о том, что солнце встаёт на востоке. — Приду. На прощание привычный взмах рукой, не оборачиваясь. Сакура замерла, всматриваясь в закрытую дверь. Весь день она провела, погружённая в свитки и черновики. Возбуждение от вчерашней победы — и в сёги, и той, другой — плавно перетекло в сосредоточенную энергию исследователя. Она составляла планы предстоящей работы, выписывала формулы, её ум, наконец-то свободный от давящего тумана, работал с привычной скоростью и остротой. Когда за окном стемнело, в животе предательски заурчало, под ложечкой сосало уже добрые полчаса. Сакура отложила кисть и с решительным видом направилась на кухню. Холодильник встретил её не слишком гостеприимно: тофу, яйца, полпачки риса и начинающие вянуть овощи. Она стояла и смотрела на это безобразие. «Я могу рассчитать дозировку антидота для нейротоксина, но не могу придумать ужин из трёх ингредиентов, который мне не опостылел». В этот момент в двери провернулся ключ. Дверь распахнулась, и её сердце совершило маленький прыжок. На пороге стоял Шикамару. В одной руке он держал картонную коробку, из которой доносился дразнящий, сладко-острый аромат, а в другой — пакет с двумя порциями риса. — Привёз провиант, — буркнул он, проходя внутрь и снимая сандалии. — Знаю,тебе сейчас наверняка совсем не до готовки. Он сказал это без намёка на упрёк, просто как констатацию факта. Как о погоде. Сакура застыла на пороге, глядя, как он раскладывает на её маленьком столике контейнеры с хрустящей курицей в густом янтарном соусе и пушистым рисом, посыпанным кунжутом. Эта простая, практичная забота... От этого у неё внутри всё сжалось. — Я... я как раз собиралась что-то приготовить, — слабо попыталась она оправдаться. — Не надо, — он фыркнул, вскрывая контейнер. — Сегодня государственный выходной для твоей плиты. — Он отломил кусочек хрустящей курицы, обмакнул в соус и протянул ей. — Пробуй. Она взяла кусочек. Соус был идеальным — сладким, с долгим острым послевкусием. — Вкусно! — искренне воскликнула она. — Неплохо, — согласился Шикамару, садясь напротив и начиная есть свою порцию. — Но вот у моей матери... — он на мгновение замолчал, смотря в пространство с мечтательным выражением лица, — ...у нас семейный рецепт. Та курица... это нечто божественное. Тебе обязательно нужно... Он осекся на полуслове. «...попробовать её у меня дома» — невысказанная часть фразы повисла в воздухе. Слишком быстро. Слишком рано. Приглашение девушки на семейный ужин — это уже серьёзная заявка.Он покраснел и уткнулся в еду. — В общем... она хорошо готовит. Сакура смотрела на него — на его смущение, на эту редкую для него потерю контроля над ситуацией — и не могла сдержать смех. Тёплый, живой, идущий из самой глубины. — Что? — буркнул он, не поднимая глаз. — Ничего, — она покачала головой, всё ещё улыбаясь. — Просто... обязательно попробую. Когда-нибудь. Он кивнул, и напряжение ушло, сменившись лёгкой, почти невесомой надеждой. И в этот вечер её квартира наполнилась не только ароматом специй, но и тёплой, спокойной уверенностью, что всё идёт так, как должно было идти. Даже если иногда это «должно» пахнет домашней курицей и звучит как неловкий комплимент матери. После ужина они перебрались в комнату. Шикамару по привычному в кресло, Сакура, уже было прошла к кровати, но его теплая рука потянула ее к себе, усаживая на колени. Воздух был густым и тёплым, пахло соусом и чем-то ещё — лёгкостью, которая поселилась между ними. — Кстати, о твоём проекте, — сказал Шикамару, заправляя ее непослушный локон за ухо. — Я сегодня как раз оформлял запрос на финансирование. Всё пока предварительно, но..-- Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула тень профессиональной гордости. — Шестой подпишет без вопросов. Там всё железно. Сакура только улыбнулась в ответ. Он не просто был рядом — он буквально прокладывал дорогу для её возвращения. Он взглянул на часы, и на лицо вернулась знакомая усталость. — Ладно, пора. — Он подождал пока она встанет и поднялся сам — Если я снова не появлюсь дома на ночь, мать пришлёт за мной отряд АНБУ. Или того хуже — сама придёт с веником. Сакура фыркнула, но кивнула. Она и сама понимала — впереди был долгий день, и выспаться было необходимо обоим. Он стоял уже в дверях. Потянулся к ней, с жадностью вжал в свое тело, крепко обнимая, она чувствовала его губы на своем виске. Это было тихое обещание. Обещание «до завтра». — Спи хорошо, — сказал он, отрываясь. — И ты, — бросила она в ответ. Дверь закрылась. Сакура повернулась, её взгляд упал на разбросанные черновики. Улыбка всё ещё играла на её губах, когда она принялась собирать со стола, уже строя планы на завтра. Дни понеслись в стремительном потоке работы и тихих вечеров. Шикамару был поглощён своими проектами, Сакура — своим исследованием в новой лаборатории. Их жизнь напоминала два параллельных русла, которые то и дело сливались в одно. Иногда, в разгар дня, в её кабинет в лабораторию заглядывала тень. Шикамару, с лицом, измождённым от совещаний, молча ставил на стол два кофе, доставал пачку сигарет и кивком приглашал на пятиминутный перекур. Они стояли на балконе, курили молча, плечом к плечу, глядя на оживлённые улицы Конохи. Ему было нужно это затишье. Ей — это напоминание, что она не одна в своём азартном горении. По вечерам, если у него выдавалось окно, он приходил. Не каждый день, и это было правильно. Они не играли в сёги — она была слишком увлечена, раскладывая перед ним чертежи и формулы, с горящими глазами объясняя очередной виток ее успеха. Он слушал, кивал, задавал уточняющие вопросы — не как медик или ученый, а как стратег, видящий структуру и последствия. Они не договаривались скрываться. Просто так вышло. Никаких громких признаний, объятий на людях или ревнивых сцен. Всё было тихо, уютно и... само собой разумеющимся. Для них двоих, уставших от драм и громких слов, эта тихая, прочная близость была именно тем, в чём они нуждались. Это был не побег от мира, а создание своего собственного, маленького и надёжного, где можно было просто быть собой.