Конец 2000-х

— Я думал... Я думал, что это просто невозможно. Знаешь, я даже не поверил тебе вначале. — ... Сегодня холодно. Что-то терпкое, горькое и вместе с тем совершенно пустое витало в воздухе. Возможно, скоро будет дождь. Хару не знает, но хотелось бы, чтобы именно погода волновала его в этот день. Нет же, это невозможно. Просто нереально. Бред, абсурд. Почему среди всех людей именно она? Почему Аой, девушка, которую он полюбил за бесконечный оптимизм и простоту в жизни? Какой же Акинаши всё-таки идиот. О чём он вообще думал, когда смел говорить, что сблизился с ней? Он видел лёгкую девушку, волосы которой всегда ярко отражали солнечный свет, которая рисовала кружочки на листках, когда не могла сконцентрироваться. Девушку, которая отлично играла на пианино, и он смел думать, что она определённо свяжет с этим своё будущее. Девушку, которая рисовала его, как ни в чём не бывало, когда он прямо перед ней разрыдался из-за такой унизительной мелочи. Аой... Девушка, которую Хару полюбил, наложила на себя руки. А он и подумать о таком конце не мог. Не мог заметить ни намёка на то, что ей было тяжело, что все его мысли, все улыбки, простые поддразнивания оказались бредом, не имеющим ничего общего с той колющей реальностью, в которой всё ещё есть он, но никогда не будет её. — ... Неужели я последний, кто видел её живой? Она ведь... Вот... Шла рядом со мной, говорила, как хочет с тобой помириться... — Она не смогла. Её уже не было в живых, когда я пришёл. — Бред какой-то... Она ведь была полна энтузиазма. Неужели это то, что она имела в виду под примирением? — ... — Быть не может. Я точно что-то пропускаю. Неужели это она из-за вашей— — Достаточно. Мы не можем говорить об этом вечно, – только тогда Шион посмотрел на Хару. — Но... Но я должен! Я должен был сделать хоть что-то! Я ничего не заметил! – вдруг Акинаши совсем затих. – Если бы я поддержал её, пока она была с нами, ничего бы не произошло, правда? — ... Нет. Совершенно нет... Это и моя вина, в конце концов. Я был ближе к ней, чем Вы. Я должен был заметить знаки первым. Но даже я не справился... Вы не герой, Сенпай. Если с этим не справились близкие, не справитесь и Вы. Хару опустил взгляд. В руках покоились белые лилии. Мягкие, нежные и совершенно чистые. Ничего более невинного тут он бы и не увидел, даже если бы захотел. Руки Татсунами, в свою очередь, были пусты. Хару не мог не сравнить неряшливый серый цвет бинтов на его запястьях с чистым оттенком лилий. Акинаши и не спрашивал: некоторые цветы уже лежали у могильной плиты. Конечно, он не был на похоронах. Кто он такой, чтобы появляться на этом мероприятии? Никто. Хару, на самом деле, ничего и не сделал для того, чтобы его воспринимали всерьёз. Даже когда у него была возможность быть хоть чем-то значимым в её жизни, он откладывал до последнего.

"Тебе следует проявлять инициативу"

Акинаши осторожно, не задевая других цветов, положил лилии. Это не то, что он хотел видеть. Не хотел сидеть здесь, не хотел дарить лилии для этого, но вот он. Штаны перепачканы в песке, руки дрожат и хотя медленно, но глубоко царапают землю. Хару не помнил, в какой момент перешёл в такое положение, но выбираться из него точно не хотел. — Вставайте. Вы испачкались. Акинаши не сдвинулся. Но дрожь, которую он чувствовал в руках, расползалась по всему тему подобно паразитам. Ком в горле передавил кислород, когда он закрыл лицо грязными руками. — Я не хотел... Тишина. Абсолютная, всепоглощающая и такая пустая, будто здесь он был совершенно один. Капля, другая, и ещё множество таких же могла упасть на землю. Вместо этого они смешались с грязью, расползались по лицу, подобно щёлочи, вгрызались в кожу так, что хотелось разодрать её до крови. Он не мог. Но очень хотел. — Я даже... Я даже не сказал ей ничего! Я должен был! Я был так близко! Мне просто нужен был ещё день! Я хотел ей написать, я клянусь, я хотел! Это всё моя вина! Лучше бы я сделал всё сразу! Ненавижу это, ненавижу всё это! Почему именно она?! Всё, что он хотел сказать ещё, превратилось в безобразный, совершенно бессмысленный и жалкий поток звуков, перебиваемый всхлипами. Когда он плакал так сильно в последний раз? Плакал ли он так сильно когда-либо? Это другое. Конечно, это другое. Тогда он плакал, потому что ему было страшно за себя. Потому что ему было больно за себя. Потому что было печально именно за себя. Но сейчас, в этот пасмурный день, он оплакивал кого-то другого. И это точно не то же самое. — Почему... Почему я такой жалкий? – вздрог, другой. – Она всегда говорила, что я должен быть смелее. И я правда должен был быть, но едва ли мог сказать, что чувствую. Это моё наказание... Наверное, должен был умереть я, а не она. Это было бы куда более ожидаемо и полезно. — Есть люди, которые будут скорбеть по Вам, Сенпай, – Шион опустился на его уровень. На землю он не садился, но подвинулся достаточно близко, чтобы Хару мог это почувствовать. Он всегда так делал, не так ли? – Что сделано, то сделано. Она там, под землёй. И Вы ничего с этим не сделаете. — Но... — Нет здесь никаких "но". Аой мертва. Смиритесь. Можете винить себя сколько угодно, но она не вернётся, даже если Вы очень хотите. — ... — Поздно признаваться ей в любви. Труп не ответит Вам взаимностью, даже если Вы будете говорить о своих чувствах часами. Не плачьте. Всем сейчас тяжело. — Почему... Почему ты такой спокойный? – Хару спросил совсем тихо. Ему даже не хотелось защитить себя, он просто не понимал. – Аой твоя сестра. Ты прожил с ней всю жизнь. И её больше нет. Почему ты так спокоен? — ... Вы хотели бы, чтобы я плакал? — Я... Не знаю. Кажется, теперь я ничего не знаю. — Звучит так, будто Вы хотите, чтобы мне было больно тоже. Это жестоко, Сенпай. — Я не это имел в виду! Я просто не понимаю! Разве тебе не больно? — Всем больно. Я уже сказал. — Хватит! Я не могу так! Какого хрена ты такой спокойный?! Почему мне приходится плакать, пока ты— Бам. Хару передёрнуло, когда резкий удар прошёлся по его лицу. Жгучая, мерзотная, унизительная боль расползлась по щеке после пощёчины. Слезы то ли от боли, то ли от обиды полились снова, но даже они, перемешанные с грязью, не могли скрыть яркий алый отпечаток. Шион и не пытался быть мягче. Ударил он сильно, и извиняться за это вовсе не спешил. — Прекратите плакать немедленно. Я пытался быть терпеливым, но похоже, что Вы действительно хотите, чтобы мне было плохо. — Н-нет же, я не хотел... Прости, я совсем не знаю, что делать. О чём я вообще думаю... — ... Шион не ответил, даже не посмотрел на него. Что-то уязвлённое прорезало грудь. Его тошнило от самого себя. Татсунами тоже больно, а он повёл себя, как неблагодарный урод. — Пожалуйста, не злись. Я знаю, тебе тоже больно. Я сожалею, прости меня... Ты мой единственный друг. Я не могу потерять и тебя. Татсунами наконец-то посмотрел на Хару. И глаза его не были пустыми, терпкими, холодными, как этот день. Нет, всё это сменилось мягким и даже нежным взглядом, от которого узел желчи в груди Акинаши сам собой развязался, стоило только поверить в эту доброту. — Всё в порядке, Сенпай, я не злюсь на Вас. Вам тяжело, я понимаю. Как я могу держать обиду? – Шион повернулся к Хару полностью и положил руки на его грязные щёки. Конечно, они были тёплыми. – Я с Вами, что бы ни случилось. — Но я... – такая близость Хару не смутила. Наоборот, если на него не злятся, всё это к лучшему. — Не стоит. Это мелочи. Я Вас не покину, – Татсунами провёл пальцами по щекам, убирая слезы, но вместе с тем и размазывая грязь. — ... Спасибо, это многое значит... Хару опустил взгляд. Тогда Шион подвинулся ещё ближе и обнял его. Акинаши не возражал. Сейчас это всё, что могло бы его успокоить. Всё нутро охватывал липкий жалкий страх, и хотелось бы верить, что, несмотря на все беды вокруг, здесь его защитят. Что это тепло чужого тела рядом, каким бы оно не было, не выкинет в суровую реальность, где он не смог предотвратить смерть того, кого любил. — Всё будет хорошо, Сенпай. Хару хотелось бы в это верить. Хотелось бы, ведь он точно не справится один.