Конец 2000-х

В некоторые вещи просто невозможно поверить. Настолько они абсурдны и противоречат всем внутренним убеждениям, которые ты до этого не поддавал сомнениям, что встреча с новой реальностью вызывает гнев и глубокую, разбитую печаль. Хару должен жить с этим. В этом мире – совершенно новом, совершенно чужом – Аой не будет рядом. Не будет не просто её, а лёгкости движений, солнечной погоды, радости мелочам и этого фундаментального настроя, который Акинаши обязан был уловить ещё тогда: "Научись делать первый шаг" Сколько ещё он будет себе твердить? Казалось бы, даже если он испишет себе все руки, будет читать перед сном, как вечернюю христианскую молитву, засыпать и просыпаться с этими словами, с мёртвой точки не сдвинется никак. И казалось бы, зачем тогда Аой? Ради чего? Чтобы то, что она иногда мягко, а иногда не очень вбивала в голову, взращивала и ждала цветения, по итогу завяло, стоило ей только покинуть этот мир. В чём-то Шион определённо прав. Он может думать об этом, сколько хочет, но Татсунами лежала в сырой земле, и ничто её оттуда не вытащит. Если хотя бы кто-то должен был смотреть на это с холодной головой, то это он. Конечно, Шион всегда прав. По-другому в нынешней реальности Хару и быть не могло. Нет, конечно, Акинаши не возлагал на его плечи ответственность за все свои решения. Иногда, однако, просить о помощи приходилось. Хотя что уж там, просить... Хару больше видел это как жалкие попытки выбраться из густой, неимоверно тяжёлой пучины своих мыслей, где Татсунами сидел бы где-то на краю берега, думая, стоит ли прыгать. И всё равно, как бы долго не шли их разговоры в такие моменты, Акинаши молил все высшие силы, чтобы он не прыгал. Хотя бы кто-то должен быть сильным. Хару не справился, но, возможно, справится Шион. Это... Несправедливо. С одной стороны, когда Акинаши смотрел на Татсунами, его охватывала тянущая, навязчивая печаль. Шион не жаловался. Не говорил, что ему тоже плохо, хотя должен был. Всё это он держал в себе, и на самом деле Хару совсем не знал, что скрывается за этим строгим спокойствием. С другой стороны, от себя Акинаши не скрывал, что это молчание, пустая тишина давила на нервы. Почему именно так? Почему здесь, когда уже незачем притворяться, что всё хорошо, Шион не давал ему ничего? Будто какая-то поддержка ему и не нужна совсем, а всё своё внимание он сместил на Хару. О Боже, именно это. Татсунами пересел к нему за парту, когда на место Аой поставили белую лилию в стеклянной вазе – знак чистейшей скорби. И Хару не возражал. Цветок его пугал, и в тот момент желание отгородиться само собой удовлетворилось. Да и что уж там, Шион ему своим присутствием совсем не мешал. Не говорил лишнего, пока не спросят, не делал резких движений, от которых Акинаши вздрагивал столько, сколько себя помнил. А, может, помнил ту жалкую, омерзительную часть своей никчёмной жизни, о которой горевал с Аой. Задерживаться в библиотеке они перестали: смысла совершенно нет. Они всё равно сидят за одной партой, посмотреть чужой конспект не составит труда. Хотя, если Хару не был бы таким необъективным, он бы не скрывал, что эти аккуратно выведенные иероглифы — идеальные, как под линейку, —решения, тонкие линии рисунков и схем не вызывали восхищения. Что угодно, но не это. Слишком оно... Неживое. Неестественное. Возвращало к тем мыслям об искреннем и наигранном, которые у него возникали при виде Татсунами с начала апреля. — Вы неусидчивы, Сенпай. Мы уже далеко продвинулись, – мягкое прикосновение к плечу выбило Хару из того монотонного, цикличного и совершенно безобразного потока мыслей, который в последнее время выбивает его из жизни слишком часто. — Да? Точно, снова я... — Снова витаете в облаках? Так у Вас будут серьёзные проблемы, – Шион сказал достаточно твёрдо. — Конечно, прости, не бери в голову. Я потом попрошу конспект у кого-нибудь и повторю дома. — Вы всё ещё можете посмотреть мои записи. Мне казалось, что мой почерк лёгкий в понимании. — Точно. Твои записи понятные, не волнуйся. Я обязательно посмотрю их потом, – взглянуть на Татсунами Хару не осмелился. — ... — Не бери на свой счёт. Я немного рассеянный в последнее время. — ... Конечно, я понимаю. Всё в порядке, не волнуйтесь. Я буду с Вами. — Спасибо... Это многое значит... — ... Вам всё же стоит обратить внимание на эту тему. Если не будете держать себя в руках, не сможете сдать экзамен. — Да, наверное... Шион молчал долгое время. Потом всё же заговорил, и в голосе его держалась такая заметная тень недовольства, что Хару пожалел о том, что не придумал ответа получше. — И снова это. Вам меня не жаль, Сенпай? Я стараюсь ради нас двоих, но Вам, похоже, нет до этого дела. Прошу прощения за беспокойство. — Нет, давай не сейчас. Нам двоим нехорошо, не стоит делать вещи ещё хуже... — Я и не злюсь, Сенпай. Кто я такой, чтобы указывать Вам, что делать? — ... — Я полагаю, Вы меня понимаете. — Да, конечно. Всё в порядке... А было ли это так важно на самом деле? Все эти обиды, разговоры... Хару должен был понять ещё во времена, когда они ходили втроём, что Татсунами мало говорил о своих чувствах. Иногда это раздражало, но сейчас у него просто не было сил решать, что делать с этой неприятной чертой характера Шиона. Такова их новая реальность, верно?

***

— Прости за сегодняшнее. Не хотел тебя расстраивать. Погода сегодня солнечная. Противные, липкие солнечные лучи царапали по волосам, плавили кожу и давили на глаза. По дороге домой они всё же заняли себя каким-то простым разговором об учёбе. Сейчас Хару читал конспект Татсунами, потому что, как оказалось, возможность взять записи кого-то другого даже не рассматривалась. И, хотя Акинаши всё это очень не нравилось, хотелось закончить разговор на уроке. Шион в любом случае не скажет, если его что-то не устроит, поэтому, чтобы просто избавить себя от груза, Хару извинился. — Всё хорошо, Сенпай. Разве мы не пришли к согласию? Незачем злиться друг на друга по таким мелочам. — Я понимаю, просто... Не хочу думать об этом слишком много, понимаешь? Я совсем растерян в последнее время, усложнять жизнь всякими недосказанностями ещё не хватало. — Вы так много берёте на себя, Сенпай. Вы же знаете, что Вам незачем? Я со всем разберусь. — Выходит, что ты ничем не лучше. — И почему же это? — Нетрудно догадаться, я думаю. Ты берёшь ответственность не только за себя, но и за меня. — Мне нетрудно. Я буду счастлив, если моя поддержка сделает Вашу ношу легче. В конце концов, мы друзья. Я прав? – То ли Хару казалось, то ли Шион действительно наклонился к нему ближе на последнем вопросе. — Конечно. Почему ты спрашиваешь? – Акинаши был вынужден сделать шаг чуть подальше. — Ничего, – Татсунами выпрямился, – просто спрашиваю. Не хотелось бы, чтобы наши видения на этот счёт разнились. — ... Всё-таки ты совсем не похож на Аой, – Хару пробормотал больше себе, чем Шиону. — Прошу прощения? – До Татсунами, похоже, дошло. Былую мягкость рукой сняло. — О-ох, ты услышал? – Что-то холодное прилило к щекам. — ... – Шион смотрел долго, его шаг замедлился. Потом, впрочем, быстро, даже поспешно переменился в лице. Показушно, просто потому, что надо, но Хару слишком устал, чтобы реагировать. – С Аой было проще, правда? Вопрос совсем лёгкий, без всякого подвоха. — ... Да. В этом и была её особенность. Она делала все вещи такими несложными и поверхностными... — ... Вы хотели бы, чтобы я был таким же? — Что? Нет, конечно нет! Зачем быть тем, кем ты не являешься? – Уж слишком прямой вопрос сбил Хару с толку. — Но так Вам было бы спокойнее, разве нет? Вы сами сказали, что с Аой всё становилось проще. — Бред какой! Зачем тебе выполнять всё, что делала она? У тебя и своё "я" должно быть, не можешь же ты так легко отказаться от своего характера в угоду мне или как ты захочешь это назвать. — Да, простите. Я подумал лишнее... – Шион затих, и напряжение его не казалось чем-то тяжёлым и замкнутым, а скорее расстроенным. — Послушай, просто... Не пытайся ей подражать. Ты не какой-то инструмент, в конце концов... — Вы правда так считаете? — Ну разумеется! Ты обманываешь и других, и себя. Неудобно быть удобным человеком. Замедли темпы. Будь честнее хотя бы со мной. Иначе я чувствую себя виноватым. — ... Донимать вопросами Хару не стал. В этих монотонных, тяжёлых и бессмысленных днях сил совсем не хватало. Возможно, Татсунами думал так же, но не хотел признавать.