Конец 2000-х

Вечер за окнами школы размазался в смесь холодного и теплого. Облака разной формы и размеров как пыльная пастель смешались с небосводом и казалось, что именно это хотели изображать экспрессионисты в своих работах. Только солнце далёким уходящим кругом напоминало о сегодняшнем дне. Хотя имеет ли значение? Хару настолько сдавлен мирскими делами, прибит ржавыми гвоздями к тому, что происходило на совсем скучной земле, что в небо и руки не поднять. Можно разве что сидеть на школьной скамье и отсчитывать минуты, пока Татсунами освободится после собрания студсовета. Ох, воскресенье было нелегким. После того утреннего диалога Шион больше не писал, но это, пожалуй, гораздо хуже, чем если бы Акинаши не оставили в покое вовсе. Татсунами точно написал бы вечером, однако вместо предполагаемого диалога осталась долгая тишина. Смешно, что первоначально проблему увидел Шион, но переживать оставалось Хару. Почему он делал это? Даже когда их дела были не так уж и плохи, Татсунами продолжал находить несовершенства и устраивать на их почве конфликты. Неважно, что — если день не уложен в его идеальное представление о романтике, виноват Акинаши. Что самое плохое? Хару продолжал волноваться на этот счёт. Даже сейчас, когда можно было уйти домой и забыть о сегодняшнем напряжении, он сидел рядом с кабинетом, ожидая хотя бы разговора. Потому что давно следовало понять, что с Шионом никогда не будет просто. Он —проблема, требующая постоянный досмотр и исправления. Механизм давно нерабочий, но это все, что Акинаши мог себе позволить. Дело из вчерашнего переросло в сегодняшнее. Давно Акинаши не видел его таким мрачным. Шион ничего не говорил и не подавал признаков раздражения или печали, но напряжение уже разошлось по воздуху между ними, связав Хару шею. Договоренность о совместном обеде Татсунами нарушил: отмахнулся, сказав, что у него дела, и покинул кабинет ещё перед тем, как Акинаши успел что-то сказать. Потому Хару нарушил свой привычный распорядок дня: он не ушел домой после занятий один, пока Шион был на собрании студсовета. Нет, все это время он сидел за скамейкой, отчитывая минуты: одна, другая, одна, другая. Бесконечным потоком они лились, смешиваясь с небом, пока оно не приобрело такой оттенок. Между тем сердце билось, разъедало грудную клетку, отчего было трудно дышать, а ладони раздражающе подрагивали, оставляя на школьных брюках влажные следы. В конце концов, он хотел, чтобы все было хорошо. Наконец, дверь открылась, и небольшая группа учеников начала покидать кабинет. Среди них был и Шион: он заметил Хару сразу. Ещё пару секунд они смотрели друг на друга, после чего Татсунами ускорил шаг куда подальше. Конечно, он не хотел говорить и сейчас. Акинаши и не рассчитывал на лёгкую дорогу, потому встал и поспешил к нему. — Мы можем отойти? – Хару осторожно положил руку на плечо Шиона. — Я ясно дал понять, не так ли? – Татсунами и не посмотрел на него. — Я ждал тебя. Нам нужно поговорить. — Насчёт чего, мне интересно? – Шион понизил тон, но вместе с тем он стал более острым. Хару чувствовал уже не петлю вокруг шеи, а тонкий нож, прорезавший первый слой. — Я должен это пояснить? — Это в Ваших интересах, Сенпай. Мне некогда выслушивать Ваши капризы. — Ты шутишь... Хорошо. Ты не написал мне в воскресенье вечером, хотя всегда так делаешь, а сегодня и не говорил со мной. Мы даже не пообедали вместе, хотя инициатором был ты. — Вам, похоже, и не нужно, чтобы я досаждал. Компания мертвого человека видимо предпочтительнее, – Шион остановился. Коридор был пустым и одновременно душно полным. — Прекрати, прошу. Мы уже обсудили это вчера. Мой телефон был выключен, потому что я находился на кладбище. У меня не может быть своих дел? Что я делаю не так на этот раз? — Я не собираюсь выслушивать Ваши детские истерики. Вы не посчитали нужным ответить на мои сообщения, поэтому не вижу смысла говорить с Вами после этого. — Я был расстроен... — Вот оно что! Он был расстроен! Выходит, смешивать меня с грязью Вам нравится больше? Как жаль, что я не могу разделить Вашего энтузиазма. Но когда я говорю, что мне это не нравится, Вы резко замолкаете. — Ты не просто сказал, что тебе не нравится. Ты обвинил меня в том, что я изменяю тебе с Аой! Как тебе это пришло в голову? Ты понимаешь, как мерзко это звучит? — Поговорим, когда Вы успокоитесь, – Шион уже было сделал шаг, но достаточно твёрдо его схватили за руку. – Оставьте свои обиды при себе, Сенпай. — Послушай меня хотя бы раз! Я не понимаю, чего ты хочешь. Мне тяжело, но я пытаюсь. Прошу, давай просто поговорим. — Мои родители развелись. — Прошу прощения?.. — Мои родители развелись, Сенпай. Мне незачем выслушивать Ваше недовольство, когда дома ждут такие же идиоты. Этого достаточно для того, чтобы мы прекратили? Я сказал достаточно. — Я... Это было резко. — Тем и лучше. Значит, до Вас быстро дошло. Может, Вы не такой уж и безнадежный, Сенпай? – Шион опустил голову, чтобы оказаться с Акинаши на одном уровне. На лице играла улыбка. — Я не понимаю. Дай мне время подумать. — Я не собираюсь. Вы бываете таким раздражающим, Сенпай. Даже когда я думаю, что вещи становятся лучше, Вы находите способ все испортить. Вам должно быть стыдно. Я отдаю все в наши отношения, а Вы продолжаете смешивать меня с грязью. Вы точно не хотите, чтобы я умер? Думаю, Вы уйдете к первой встречной, которая хоть в чем-то окажется лучше меня. Я не побоюсь вскрыть— Звук удара мигом забрал весь остальной шум. Шион замолк, яркий багровый след быстро показался на его щеке. Ещё несколько секунд он смотрел на Хару в непонимании. Акинаши сжался, смотреть в глаза Татсунами было невыносимо. — Вы ударили меня! Как Вы смеете?! – Шион коснулся следа от пощёчины. — Почему ты так ненавидишь меня?.. – Он спросил тихо. В голосе не было и тени злобы, только тяжёлая печаль. Хару чувствовал, что вот-вот заплачет. — Я оскорблен. Вы ударили меня, а сейчас считаете, что имеете право плакать? Мне хуже! Почему Вы ненавидите меня? – Шион же не скрывал своей обиды, как и слез. Возможно, в этом и разница. — Я не ненавижу тебя, я устал! Дай мне хоть что-то, прошу! Что я должен сделать, чтобы тебе было лучше? Я делаю все, что в моих силах, но потом мы возвращаемся к одному и тому же! Что я делаю не так? – Акинаши поспешно вытер слезы рукавом рубашки. Слишком унизительно. — ... – Шион выпрямился, свои он убрал достаточно грубо. — ... Прости. Я не хотел делать тебе больно. Это моя вина... Мы можем поговорить? Я не лучший в поддержке, но постараюсь выслушать... Я вечно все порчу. Твои родители развелись, а я продолжаю донимать... Мы можем пойти ко мне, я попрошу Нацуки оставить нас наедине. Ты согласишься?.. — ... Не то чтобы я хочу идти домой. Если Вы настаиваете... — Я настаиваю. — ... Я всё ещё люблю Вас. — Я знаю. Я тоже тебя люблю. — ... Хорошо, я согласен. Но не думайте, что я чем-то Вам обязан. — Спасибо. Это всё, чего я прошу. Они пошли медленно. Солнце ушло куда подальше, небо за окном окрасилось в алый оттенок уходящего дня. Разнообразие цветов было неуместно: Хару не хотел видеть ничего более. Здесь, в изрезанной тишине, красный – единственное, что он видел. . .. ... Но хотелось верить, что хотя бы когда-нибудь на небе останется голубой.