Конец 2000-х

К моменту, когда Хару открыл квартиру, закат разошелся по небу густым алым цветом, больше похожим на засохшую липкую кровь. Нацуки подбежал ко входной двери сразу же, как она открылась. Привычное радостное выражение лица сменилось недоумением: — Наконец-то ты пришел, Онии-чан! Ты позднее обычного... Здравствуйте, Татсунами?.. — Да, я задержался. Не обращай внимание, – Хару потрепал волосы младшему брату. – Нам нужно поговорить насчёт учебы. Это не займет много времени, можешь побыть на кухне, пока мы не закончим? — Ну... Хорошо. Ты приготовишь ужин потом? – Лицо Нацуки смягчилось, хотя любопытство никуда не сошло. – Я хочу макароны с сыром. — Конечно, только сядь за уроки, пока не слишком темно. Мать ворчала, что ты стал невнимательным на занятиях. — Ладно, но ты обязан приготовить ужин, как только закончишь! – После этих слов Нацуки поспешно ушёл на кухню. . .. ... Обувь была снята, они медленно прошли в комнату Хару. Место всё такое же чистое, но не без своих недостатков: открытые тетради, обёртки от леденцов, списки незаконченных дел. На слегка захламленный стол падал угасающий солнечный свет. Почему-то Акинаши это совсем не нравилось. — Как мило с Вашей стороны готовить младшему брату ужин, когда он достаточно взрослый, чтобы сделать его самостоятельно, – Шион положил школьную сумку кровать Хару. — Разве это плохо? Он научится со временем, да и мы привыкли ужинать вместе. — И когда наступит это "со временем"? Ему уже двенадцать, не так ли? Он так полагается на Вас, я вижу повод для беспокойства. — ... – Акинаши повесил свою сумку на стул. Он был гораздо ближе, чем кровать. — Не держите обиды, я просто волнуюсь на Ваш счёт. Вы так много берёте на себя, Сенпай. — Мне нравится заботиться о тех, кто мне дорог. Разве не все так делают? — Дорогие люди, значит... – Татсунами сел на кровать, потянул тонкую ткань покрывала то ли с пренебрежением, то ли с интересом. – Я не нуждаюсь в Ваших подачках, спасибо за беспокойство. Но Вы не оставите меня в покое, поэтому говорите. — Почему ты такой?.. – Хару потер переносицу. — Вы что-то сказали? — Не бери в голову, просто мысли вслух... Значит, твои родители в разводе? — Именно. Сегодня утром узнал, что бракоразводный процесс окончен. Мать уже забрала свои вещи, думаю, её не будет в доме к моменту, когда я вернусь. — Значит, ты остаёшься жить с отцом? — Разумеется. С кем ещё, если не с ним? — ... Прости, я не разбираюсь в таких вопросах. Это был твой выбор? – Хару сел за стул. — Конечно, мне больше четырнадцати, я имел право выбрать. Зачем Вы спрашиваете? — ... Неважно. Я не хочу нагружать тебя. — ... Вы можете сесть рядом со мной, знаете, – Татсунами сжал ткань покрывала. Складки были резкими и острыми. На что он рассчитывал? — Я— — Сядьте рядом со мной, – в полумраке твердый голос прозвучал слишком громко. — ... Хорошо, – горло сжалось чуть ли не до хруста, но Хару не подал вида и выполнил просьбу. Наступила тишина, хотя какая именно – каждый решал сам. Кого-то она удушала, давила, глушила, пока не станет совсем тошно, а кому-то она, возможно, и нравилась. Нравились эти острые углы, которые царапали изнутри другого, лишь бы не его самого. — Почему Вы меня ненавидите? – Татсунами смотрел в стену, совершенно ничего в его позе не изменилось. Даже здесь Хару находил едкую ноту злости, которую Шион, возможно, оставил намеренно. — Разве я не говорил? Я не ненавижу тебя, я устал. Это не одно и то же, – Хару облокотился о колени, уставившись в пол. – Почему ты считаешь, что я желаю тебе худшего? Я делаю всё, что в моих силах, но этого недостаточно. Сейчас... Я не знаю, что тебе нужно. Сначала ты зовёшь меня в кинотеатр и всё проходит хорошо, а потом начинается... Всё это. Стоит мне проколоться, ты сразу же угрожаешь... Знаешь, чем. Просто скажи: что я делаю не так? Я постараюсь исправиться, но дай время. И хотя бы иногда слушай меня, прошу. Я не хочу затыкать тебе пощёчинами, мне стыдно. — ... Именно. Бить меня было совсем необязательно. — ... Это всё, что ты хочешь сказать? – Акинаши перевел взгляд на Шиона, но в нем читалась лишь глухая усталость. — О нет, далеко не всё! Вы делаете недостаточно! Почему мне приходится волноваться о Вас всё утро, когда Вы могли сказать, куда идете? Это жестоко, Вам так не кажется? Вы знаете, что я пишу каждое утро! Вы знаете, что на сообщения близких нужно отвечать в течение нескольких минут! Зачем Вы меня изводите? Конечно, я буду злиться. Почему я не должен, если Вам так всё равно? — Я говорил ни один раз, что далек от этой темы. Тем более в телефоне я почти не провожу времени... — Вы могли постараться хотя бы ради меня. Но о чём это я? Аой куда важнее... — Прошу, только не снова. Хочешь знать, почему я не сказал тебе? Хорошо. Потому что я знаю, как ты отреагируешь! Мне приходится отчитываться о каждом своем шаге, ты не считаешь это немного ненормальным? Я не против делиться своими делами, но только не когда ты устраиваешь допросы. — Вы... Вам должно быть стыдно! Почему я узнаю об этом только сейчас?! Значит, Вы и не хотели ставить меня в известность?! Какого хрена?! – Хару грубо схватили за рукав рубашки. — Не кричи, Нацуки услышит... – ощущение было тяжёлым, мерзким. Возвращало к тем временам, когда резкость для него была рутиной. — Тем и лучше! Пусть знает, что его старший брат шл— Мфмм! За грубостью следовала грубость. Возмущение Шиона только усилилось, когда Хару сжал его рот рукой, повалив на кровать. — Я не хотел, но ты не успокоишься по-другому, верно? Неважно, что я скажу: ты не поменяешь своего мнения. Зачем ты возишься со мной, если я настолько плох? У тебя множество вариантов, над кем ещё поиздеваться. Почему именно я? Татсунами достаточно быстро отдёрнул руку Акинаши: в конце концов, у него было физическое превосходство. — Вы ненавидите меня, Вы точно ненавидите меня! Сначала бьёте, а теперь затыкаете! Почему Вы меня не любите? Я сделал всё, но этого всегда недостаточно! Вы продолжаешь выбирать её, а не меня! Мне так одиноко без тебя... – Шион отвернул голову, его голос совсем затих. — ... — Если бы я был как Аой, ты принял бы меня? — Ты не Аой. — Верно... В этом и проблема... — ... — Но я всё ещё люблю тебя, кем бы я ни был. Я не понимаю, как себя вести. Всякий раз мне кажется, что между нами всё наладилось, а потом ты не замечаешь меня, и это так больно. Если бы это была Аой, она бы точно знала, что делать. Ты любишь её. Почему ты не можешь любить меня? Чем я хуже? Дело в том, что это я?— Всё произошло за пару секунд. Так быстро, что никто из них не успел бы вставить и слова. Хару обхватил щеки Шиона и наклонился, чтобы заключить губы в поцелуе. ... Как спонтанно. Татсунами лежал, уставившись на Акинаши, но продолжалось это недолго. Его тонкие пальцы пролезли между неопрятными темными прядями волос, тянув только ближе. Хару чувствовал эту дрожь: лёгкий тремор пронизывал его конечности тоже, подобно тонким прозрачным нитям. В самом моменте это, однако, совсем не волновало. Любые звуки, любые мысли размазались в голове, разошлись глухим шумом, не имеющим никакого значения. На самом деле, Акинаши приходилось думать о том, что значило быть близким с кем-то, тело к телу. Любое представление, рождённое невинным любопытством или непростительной похотью, разбилось так быстро, что Хару и не услышал бы и хруста. У Татсунами не было вкуса: ни сладкий, ни соленый, ни какой-либо ещё... Акинаши приходилось чувствовать только тепло и влагу – этого, пожалуй, было более чем достаточно. Тонкая нить слюны разошлась и порвалась между ними, стоило только отстраниться. — Успокойся, – Хару утер губы рукавом рубашки, и без всего того помятым. — ... — Нам не стоит это обсуждать. Расценивай, как считаешь нужным, – Акинаши поспешно встал с кровати. – Почти стемнело. Тебе, наверное, следует идти. — ... Хару ничего не видел. Слышал только скрип кровати, за которым последовал шелест ткани сумки и тяжелые медленные шаги. Закрылась дверь его комнаты. Затем закрылась и входная, последняя. Это должно было успокоить Акинаши. Стоит... Нет, сначала ужин для Нацуки. Наверняка он заждался, пока они решали личные дела. Хотелось верить, что он ничего не слышал. Только выйдя из комнаты, Хару почувствовал, как горят его щеки.