Конец 2000-х

Из-за закрытых штор комната казалась мрачнее. Солнечный свет, удивительный для сегодняшнего дня, едва ли проходил через тяжёлую ткань, будто изолируя помещение от всего хорошего. Дело ли было в ней? На столе дела обстояли ничуть не лучше: раскиданные предметы лишь немного отражали слабые лучи. Даже лилии выглядели мрачно, какими бы светлыми не были лепестки. Хару посмотрел вверх: на коробку с "накоплениями" свет не падал вовсе. Может, оно и к лучшему? Некоторым вещам лучше оставаться втайне до поры до времени. Тем более мрак мог скрыть все его грехи. Самым тяжким на данный момент был канцелярский нож, неуверенно лежащий в руке. Не такой уж и холодный, ведь тепло от кожи сделало свое дело. Недостаточно сухой, потому что Акинаши не мог вести себя спокойнее. Пот обмазывал пластиковый корпус, пока лезвие оставалось нетронутым. В любой другой день Хару подумал бы, что членовредительство вовсе необязательно. Сейчас же, смотря на металлическую поверхность, он понимал с опасной ясностью, что совсем не понимал, куда шла его жизнь. Помощи Акинаши ни у кого не просил. Знал: никто не отзовётся. Но спокойствие давно покинуло тело, а тревога снова и снова кусала, щипала конечности, порой делая тремор невыносимым. Как же хотелось спать. Желательно сутки или более, где ни одна склизкая водоросль не достала бы его, не оставила свою инфекцию на теле. — ... Это успокаивает? — ... Не сказал бы. Но, наверное, в этом есть смысл. На момент в голове становится тише. Тишина. Хотя бы на мгновение. Хару приложил лезвие к коже. Жалко, не так ли? Он видел худшие времена, но пришел к порезам только сейчас, когда и причин для волнения оставалось не так много. Никто не дергал за волосы, не оставлял на теле длительные синяки, не ставил под сомнение всё значение его жизни... Акинаши должен был радоваться тому, что кто-то его по-настоящему любил. Тогда почему в горле так горько? Он должен был чувствовать радость, но точно не это. Будто Хару грубой веревкой связали ноги и с каждым днём тянули всё туже. В один миг слабая кожная ткань треснет, и Акинаши утеряет последнее, что держало его голову ровно – возможность ходить. Противное покалывание на кончиках пальцев не позволяло сделать и вдоха, что уж о простой линии, оставляющей за собой лёгкий красный след. Даже сейчас Хару оставался трусом. Не мог спасти первую, кто дала надежду на лучшее. Не смог поддержать того, кто рушился на его глазах. Не смог вовремя сказать нет. Вся жизнь – полоса разочарований и неуверенности. Неуверенность...

"Научись делать первый шаг"

"Научить делать первый шаг"

"Научись делать первый шаг"

Громкие стуки в дверь заставили Хару выронить нож. Канцелярская принадлежность отскочила от холодного пола, спрятавшись в тени мрачной комнаты. — Ты уже проснулся, Хару? Родители не доели торт, мы можем позавтракать им! – Весёлый голос Нацуки прошёлся по ушам Акинаши подобно раскату грома. Действительно, что он вообще делал? Через пять секунд Хару открыл дверь. — Да, и тебе доброе утро. Там много осталось? – Акинаши протер глаза. Не от сонливости – просто чтобы привести мысли в порядок. — На нас хватит! Чур я возьму кусок побольше! Я первый его заметил. — Хе-хе, пусть будет так. Тогда я сделаю чай. Тебе три ложки сахара, как обычно? — Именно! Я всё достану! – Нацуки поспешно удалился. Спустя несколько секунд Хару услышал звук открытого холодильника. Боже упаси, что это было? Какой бред, от самого себя крутит. Как вообще можно было думать о вреде себе, когда Нацуки всё ещё был здесь? Что бы ни случилось, какой бы тяжёлой не была ноша, упавшая на плечи, младший брат оставался таким же весёлым и беззаботным. И Акинаши не простил бы себе, если бы стал причиной, по которой эта глупая улыбка совсем сойдёт с его лица. Что за стыд, что за глупость. Разве Нацуки и не был ответом на вопрос, почему Хару всё ещё мог ходить? Находясь на самом дне, холодном и одиноком, Акинаши не сдавался, хотя давно следовало бы. Потому что у него была большая ответственность, та, которой он не боялся и принимал с самого детства. Нацуки верил в него, совсем не замечал никчемности старшего брата и продолжал безусловно отдавать свою детскую, лёгкую энергию, а иногда это всё, чего хотел Хару. Торт уже стоял на столе, когда Акинаши прошел на кухню. Нацуки поставил рядом сахар и чайник. Чай был готов через несколько минут. Мягкий, едва ощутимый запах, смешанный с шоколадными нотками торта разошелся по кухне теплым покрывалом. Точно, ведь сейчас утро. Солнечный свет свободно проходил через открытые жалюзи, создавая на стене полосатый узор из ярко-оранжевого и кремового цвета. Утро. Начало нового дня. Начало ещё одного дня, где у Хару оставалась причина продолжать свой путь, каким бы тяжёлым он ни был.