Конец 2000-х

Шаг за шагом он шел по пустоте. Границы были настолько далеко, что, пожалуй, Шиону было легче добраться до самого далёкого объекта во вселенной, чем найти конец. Зачем он шел? Знал бы он. Смысл давно утерялся за минутами, часами, днями раздумий, которые Татсунами провел в бесполезной ходьбе. Где-то за горизонтом событий ответ наверняка был, потому он и продолжал свой путь. Забавно, что Шион не мог остановиться. Под ногами что-то хлюпало, создавая в холодной пустоши чавкающие звуки. Татсунами прекрасно чувствовал запах едва застывающей крови, точно знал звук, в голове давно смешавшийся с какофоний треска дерева и мягкого постукивания клавиш. Проблема была не в противных ощущениях. Босые ноги с каждым километром всё больше тонули в липкой прохладной массе, наверняка окрашивая ноги самыми грязными цветами мира. В чём-то иногда Шион запутывался. В кровавой трясине тонкие ниточки проходили между пальцами, гнусно обволакивали кожу в кокон органического безобразия, когда невозможно было сказать, то ли это часто тебя, то ли это останки другого человека, переработанного паразитами... Точно, ниточки и не были ниточками вовсе. Это волосы. Какие-то забивались под ногти, какие-то продолжали спутываться в клубки и задерживать движение и без того измотанных ног Татсунами. Длинные прядки щекочут, иногда вгрызаются в кожу, чтобы Шион знал, помнил о всех своих грехах. Какое счастье. Давно переработанная масса из крови и волос уже не дышала, не могла укусить, накричать, ударить Татсунами. Чем бы оно ни было, до Шиона точно не доберется. Не пролезет в голову, не высосет все соки из головы. А может, он сам гнил? Червяки прогрызали мягкую сочную плоть мозга, с хрустом отламывая каждый кусочек, смаковали вялую массу сгнившей органики. Деградация чудесна. Склизкие существа отбивали ритм в черепной коробке идеально совпадающей с нотами на пианино. Может, Татсунами давно умер, а это всё – персональный ад? Великолепно. Он, по крайней мере, не оставался одним. Ну же, заберите от меня ещё одну часть. Обглодайте до самых костей, когда даже они будут искажены вашими прелестными языками. Переломайте все хрящи, заставьте меня чувствовать этот божественный хруст, пока я снова и снова буду умирать в личной агонии. Доводите меня до слез, вырвите мои глаза и оставьте за ними свои грязные хвосты, а "яблоки" будут покоиться на земле с кровью и чужими волосами. Я знаю, что за слоями чистой кожи есть жёлтый гной. Вот и прелестно, её глаза тоже были желтыми! Ну же, поглотите и его. Оставьте дыры на теле, создайте на моей тонкой поверхности целую сеть каналов, по которым будет стекать всё мое отчаянное естество. Будьте частью моего организма, не оставляйте одного на съедения собственному горю. Его укусы больнее, ток от прикосновений оставляет синие ожоги по всему телу. Не хочу чувствовать такую боль. Хочу, чтобы эта боль не была моей ответственностью. Избавьте меня от этой пытки, не копайтесь в моей голове. Уничтожьте все намеки на разум в моей испорченной голове, пока сожаление не проделает путь по всем моим нейронам. Больно, больно... Прошу, только не это. Электрические импульсы делают только хуже. Они жгут, пытаются восстановить мой съеденный мозг, продолжают бороться за жизнь. Я совсем того не хочу. Не хочу ни о чём думать, ни о чём сожалеть. Поглотите меня, прошу. Не оставляйте и костей, бога ради. Не хочу, чтобы здесь оставалось хоть что-то, напоминающее меня. Раздавите меня, превратите в бессмысленную труху, но только не давайте мне возможность думать. Волос на полу становилось всё больше. Густая масса из мелких "ниточек" с каждым шагом обволакивала ноги всё больше, сковывала движение холодной цепью, пока совсем не остановилась. Шион посмотрел на землю. Теперь он мог видеть то, по чему шел. Кровавая масса склизкими волокнами обволокла густую копну темных волос, завитых вокруг ног Татсунами. Теперь их было так много, что следующий шаг не представлялся возможным. Волосы куда-то вели. И далеко не сразу Шион понял, что они не идут дальше по дороге, а... Выше. Спутанная сеть израненных прядок находилась прямо перед его лицом, копна закрывала весь намек на свет. Над головой чувствовалось ледяное дыхание. Сладкий тошнотворный запах стал сильнее прежнего. Татсунами посмотрел вверх. Вытянутое лицо, с которого шматками спадала серая кожа, приковало свой взгляд к нему. Гнойные выделения смешались с запекшейся кровью и черными каплями падали ему на щеки, смешивались со слезами, течение которых Татсунами заметил только сейчас. Он плакал? От отвращения ли? Существо не моргало, желтоватые глаза сверкали в тесной пустоте, являясь единственным источником света. Изо рта выпадали червяки, измазанные свежей кровью, когда человеческое подобие выходнуло одну лишь фразу. — 33 3-19-6 6-27-7 13-32-2-13-32 20-6-2-33, 16-15-10-10-25-1-15. Гнев горячим потоком прошёлся по телу Татсунами, насколько необъятный, что сдерживать себя было просто невозможно. Длинными пальцами он вцепился в лицо существа, сдирая с него целые пласты гнилой плоти. Хлюпанье было последним, что волновало Шиона – оно тут же сменилось чавканьем. Червяки и личинки пытались прогрызть ему щеки, лишь бы выбраться, пока гнойная масса перетиралась между зубами. Серая кожа раздиралась в труху и тяжёлой массой бежала по глотке. Плоть же таяла на языке, смешивалась со слюной и растворялась, оставляя за собой только горечь. Этого мало. Нужно поглотить всё. Во рту оказались и глаза, с треском лопнувшие на зубах. Текстура похожа на фрукты, которые Аой съедала с их праздничных тортов. Волосы же беспорядочно торчали изо рта, даже когда Татсунами продолжал глотать их, чувствуя движение где-то внутри. Волос оставалось слишком много, даже когда всё существо было поглощено. Вместе с тем тошнота нарастала твердым потоком в горле с каждой секундой. Чем бы оно ни было, оно уже заняло его лёгкие, царапало внутренности и билось изнутри. Оно дышало, существовало даже когда Шион сделал достаточно, чтобы оно исчезло и никогда не всплывало наружу. Червяки играли на его рёбрах. И вот оно, очередная мелодия. Постукивание по рёбрам перешло в музыкальную гармонию, весь воздух покинул лёгкие. Пианино не останавливалось. Тошнота достигла своего пика, и влажная масса начала подниматься по глотке вверх. Шион открыл глаза. Ночной свет едва ли пробивался через закрытые шторы, освещая и светлое одеяло, которое он сжал до побеления костяшек. Снова кошмары. Снова тремор по всему телу. В какой момент сны стали настолько невыносимыми? Когда это закончится? Когда он сможет держать себя в руках? Пола совсем не было видно. Всё тело сковало, даже дыхание казалось опасным, неосторожным движением. Где-то за ним всё ещё наблюдают. Темная копна волос всегда была где-то рядом. Невыносимо. Пространство под кроватью пугало, абсолютная тишина было его главной пыткой. Нужно достать дневник. Записать хотя бы это. Может, каракули смогут его успокоить. Так поступить и пришлось. Через несколько минут, в его понимании растянувшихся в целый час, он-таки протянул руку вниз, нащупывая пошарпанную обложку. Вот оно. Шион достал дневник и долго смотрел на него, не отрывая глаз. Здесь было всё: горе и надежды, счастье и слезы. И всё, абсолютно всё, принадлежало ему. В конце концов, Шион мог доверять только себе. Никто не должен знать, что ты натворил.