Конец 2000-х

Зайчики бегали в глазах, их тусклые очертания закрывали обзор на доску. Иероглифы там сложились в грязное месиво, в котором Шион потерял смысл ещё на десятой минуте урока, хотя точно не хотел признавать. Если же он не мог сосредоточиться на чём-то настолько простом, ничего он и не стоил. Глупо отрицать, как Татсунами надеялся, что противный эффект субботы улетучится, стоит наступить школьным дням. Ну разве не логично? В доме даже воздух будет напоминать о кошмаре, а под босыми ногами попадались пряди его же волос, от которых каждый раз передергивало, как в первый. В школьных же часах слишком много суеты. Ветром тревоги снесли бы новые поручения от студсовета, одноклассники, готовящиеся к экзаменам, учителя с ещё более строгими требованиями. Ничего не помогало: шум в голове лишь стал более склизкие, клейким. Волокнистые мысли об учебе смешались с волосиками субботних тревог, и Татсунами не пытался того отрицать: уже сдался. Действительно, сколько ещё это могло продолжаться? Может, он обречён? Вынужден бродить по коридорам души, вспоминать все прошлые ошибки, и молча оплакивать утраченные дни. А время пугало, с каждым сбежавшим за горизонт солнцем петля на шее Татсунами затягивалась крепче. Он ничего не мог контролировать. В глазах мутнело, Шион не видел того, что происходило вокруг – да и не пытался более. В горле давно пересохло, соль скапливалась на языке, а тело отчаянно требовало разрядки, хоть капли блаженной воды. Судороги, едва заметные, прокалывали кожу короткими иголками, выбивали из изнеможенного тела рваные выдохи. Может, Татсунами и поддавался, но просто не мог услышать: холодный звон в голове плавил ушные каналы, отрывал внимание от того, что происходило вокруг. И это его вина, здесь не о чём спорить. Он всего-то мог быть человеком посильнее. Сильные люди... К черту всё это. К черту одноклассников, которые никогда не поймут, сколько бы он ни объяснял. К черту учительницу, ломающую кости вечными попытками поговорить с Акинаши. К черту мать, которая оставила его одного, на самом дне мусорного ведра, называемого "семьёй". К черту отца, для которого он из кожи вон лез, лишь бы быть достойным человеком. Плевать! Всю жизнь Шион стремился к совершенству: будь умнее, тише, спокойнее. Тогда, может, они и полюбят тебя, не разорвут лицо своим снисхождением. А он верил, когда-то точно верил в общественную благодать. Жаль только – она всегда была иллюзией для самых его светлых снов. То ли дело Хару. Он-то точно ничего больше и не ожидал. Была в этом своя прелесть, зачем же скрывать? Плыть по течению легко, ловить в воде звезды судьбы, стоило попасть таковым на скромный плотик зоны комфорта, и вот, твой путь освещен... А если звезда потухнет? Найдется ещё. Всегда найдется ещё. И это было тем, что Шион в то же время ненавидел больше всего. Акинаши не заслужил ничего из того, что имел сейчас. Татсунами должен был получить все звезды бескрайнего океана, но словить ни одну так и не смог. — Скажи, Хару, что ты чувствуешь по поводу своего совершеннолетия? — Шион облокотился о стену лестничной клетки, ведущей прямо на крышу. Очередной обед. Очередной разговор, который ни к чему их не приведет. — Я... Ничего? Это что-то меняет? – Акинаши не поднял пустого взгляда со ступенек. След на губах остался – всё, что успокаивало Татсунами. — Разумеется. Вы, можно сказать, взрослый человек. Разве не чудесно? — ... Да, наверное. Возможно, пощёчина привела бы Хару к чувствам. Шион не видел в этом проблемы, если Акинаши был инициатором конфликта. С чего бы вдруг Татсунами терпеть к себе такое безразличное отношение? Не легче было одним движением руки преподать нужный урок? Акинаши был куда более понятливым во времена средней школы, когда задиры показывали своё недовольство не только словом, но и действиями. — Выходит, Вы больше не любите меня? – Шион отвел взгляд. Не то чтобы ему есть какое-то дело до того, что думал Хару. — Причем здесь это? – Хару выпрямился. – Как ты вообще приходишь к таким выводам? — Всё очень просто. Даже лёгкий разговор Вы не можете поддержать, Сенпай. Что уж говорить о более сложных темах. Может, Вы хотите, чтобы я держал рот на замке? Я могу, а Вам останется лишь гнить в тишине и дальше. — ... — Ну же, скажите, что ненавидите меня. У Вас есть причины, в конце концов. Я причиняю Вам боль, ни во что не ставлю, не даю и минуты без своего присутствия. Вам так не повезло. — Просто потому, что я не рад своему совершеннолетию? — Именно! Почему я должен вытягивать из Вас слова? Отвечайте на мои вопросы немедленно! — ... — Вам должно быть стыдно. Вы ничего не добились. Только и делаете, что паразитируете на других. И после всех моих стараний, я не могу рассчитывать на нечто большее, чем пассивное согласие? Вам нравится врать мне, не так ли? Хруст нарушил напряженную тишину. — Я был честным! Что ещё тебе нужно?! Я не знаю, что ещё ты хочешь от меня услышать! – Хару швырнул пустое бенто на пол. Пластиковая коробочка треснула, что заставило Шиона передернуться. — Я... – Татсунами прижался к стене. — Скажи мне, – Акинаши подвинулся ближе. – Что будет в следующий раз? — Что Вы имеете в виду?.. — Ты знаешь. Что ты сделаешь в следующий раз? Ударишь меня? Всё в порядке, я не расстроюсь. Ведь это временно? Когда-нибудь вещи станут лучше? Лицо Шиона исказилось привычным для него недовольством, когда он положил руку на грудь Хару. — Отодвиньтесь, Вы мне противны. — Конечно. В этом и проблема. Тогда чем ты отличаешься от них, Шион? Бьешь меня, во всём винишь... Ну же, ударь меня. Другим это помогало. — Заткнитесь, бога ради! Какого хрена?! – Татсунами попытался отодвинуть Хару, но его крепко схватили за руки. – Отпустите меня сейчас же! Мне нет дела до Ваших капризов! Пожалуйтесь Текини-сан или мертвой Аой! Я-то явно не такой хороший слушатель, как эта шм— Мфмм! — Я делал всё, – Акинаши грубо сжал рот Татсунами. – ВСЁ! ЧЕГО ТЕБЕ НЕДОСТАТОЧНО?! В чём моя проблема, Шион? Почему даже ты не можешь относиться ко мне уважительно? Неужели я настолько жалкий? Голос Хару совсем охрип. Он отпустил Шиона и скрыл лицо за руками. — Прости, прости меня. Я не хотел, мне так стыдно. Не злись на меня прошу, я не знаю, что на меня нашло. Мне жаль... Не ненавидь меня. Всхлипы были единственным источником звука на лестничной площадке. Действительно жалкое зрелище. Неудивительно, что такого недочеловека травили в детстве.  И всё же... Шион подвинулся ближе. Холодные ладони оказались на влажных щеках Акинаши. — Всё в порядке, Хару. Как я могу злиться на Вас? Акинаши опустил руки, с недоверием смотря на Шиона. — Тогда почему ты продолжаешь делать мне больно? — Потому что я люблю Вас. Разве это так сложно? Я просто говорю то, что думаю. Вы бы хотели, чтобы я больше врал? — Нет, совсем нет... — Вот и чудесно. Тогда не расстраивайтесь, Хару. Я ведь люблю Вас. — Я знаю... Спасибо. Я тоже люблю тебя. Шион не сказал ничего более, лишь подвинулся ближе, чтобы сомкнуть их губы. Поцелуй с Акинаши был солёным. Едковатый привкус оседал на кончике языка, слегка раздражал губы, но Татсунами не нагружал голову возможными неудобствами. Тепло чужого тела было куда более ощутимо, как и сам момент, в котором ему повезло оказаться. Очаровательно, не так ли? Дрожащие руки легли на плечи Шиона. Хару закрыл глаза, только рваные выдохи говорили о том, что он всё ещё здесь. Татсунами чувствовал лёгкое давление, как его тянут чуть ближе, вниз.  Новые слезы пачками ему руки.