Конец 2000-х

Хару удалось зажечь сигарету не с первого раза. Огонь слегка жег пальцы, а спички скручивались тонкими угольками. Язык пламени освещал белую дверцу кабинки туалета, в одной из которых Акинаши предпочел спрятаться. Возможно, выбор абсолютно глупый и даже опрометчивый, но почему-то именно сейчас... Хотелось расслабить нервы. За окном дул ледяной ветер, вгрызающийся в щеки, снег бы разнес по ветру остатки его самообладания. Шион... Сегодня пятница. Разумеется, собрание студенческого совета. Минуты, проходящие в тишине мужского туалета, оставались единственным утешением Хару. Тогда и вспомнилась сигарета, покоящаяся несколько дней в кармане школьных брюк. Впрочем, это не так. Не только оно было единственной причиной. Акинаши, хотя и обладал отличительно дурной памятью, прекрасно помнил про сворованную сигарету. Можно было назвать ещё множество причин, почему он не прикоснулся к ней ранее: не то время, не то место, другие дела, банальное нежелание. Однако в самой глубине души Хару понимал с предельной для него точностью. Всё остальное – сухая шелуха, а плод оставался противно сочным и живым.

Не хочу быть грязным.

В конце концов, каким бы низким человеком Хару ни был, к пагубным привычкам он не скатывался никогда. Прискорбный верх – слушать музыку часами напролет после школы, когда хотелось найти себя где-то далеко, в безопасном мире. Курение? Ни за что... Хотел бы сказать Акинаши. Тем не менее вот он здесь, пытается в который раз зажечь сигарету дрожащими руками. Греховно. Он осуждал то, к чему сам же и скатился. Хотелось утешить себя простым "это всего один раз", но стыдно было осознавать, что грязь Хару почувствует даже после этого. И вот, конец загорелся ярким цветом. Тонкая, сладковатая на запах струя дыма пошла к потолку, и на секунду Акинаши хотел бросить всю эту затею и бежать куда подальше – от других, от себя. Но он зашёл достаточно далеко, не так ли? Незачем жалеть себя, когда Хару уже воспользовался доверием единственного человека за пределами семьи, кто видел в нём что-то стоящее. Первая затяжка пронеслась невыносимо горьким потоком в горле. Лёгкие горели, покалывали, будто из них выкачали весь воздух и превратили в едкий дым. От судорожного кашля у Хару заслезились глаза, расплывчато он продолжал видеть оранжевый огонек. Отвратно, совсем отвратно. Но это то, чего Хару заслужил, разве не так? Потому останавливаться на пройденном было недопустимо. Ударили по правой щеке – подставь другую. Вторая затяжка была всё такой же противной. Даже немалые деньги, о которых так хлопотился Шион, в глазах Акинаши потеряли всякий вес, потому что никотин всё так же прижигался к языку. В кабинке вместе с тем повис сладковатый запах, слишком знакомый, чтобы оставаться незамеченным. Противно от того, что Хару того совсем не пугался. Наоборот, машинность (или как он предпочел охарактеризовать аромат) утешала. Не один он был обречён на душевные терзания, не один он переступал черту допустимого снова, пока не оставалась лишь горькая оболочка. Третья затяжка оставила в горле горечь, очередной приступ кашля бил по узким стенкам. Слезы высыхали, колючий след оставлял тонкие полосы на щеках, но ни о чём другом Хару и не думал. На самом деле, даже здорово, что так произошло. На секунду мысли заглушались физической болью, а значит, желаемого эффекта можно было достичь. Верно. Может, для Татсунами курение оставалось игрушкой, мягкой кислотой для мозга, однако уж точно не для Хару. Сигарету Акинаши так и не закончил. Ещё несколько затяжек были проведены в давящей тишине, прерываемой только кашлем, после чего Хару смыл сигарету в унитазе. Там ей и место. Стал бы он заниматься этим после? Вряд ли. Всё же его тело слишком чувствительно к раздражителям, а пагубная привычка разрушит то, что осталось. Мороз ударил в лицо, когда Хару покинул учебное здание. Даже сейчас, будто изнутри он чувствовал этот сладковатый запах. Его запах. Только его. Как бы прискорбно это не было, Акинаши это радовало.

***

Затяжные, иногда резковатые движения рукой приносили телу порочное удовольствие. Кожа давно вспотела, да и со стороны наверняка он выглядел отвратно, но не плевать ли? Отец на работе, ни одна живая душа не нашла бы его здесь. Живая... Видеть остатки предэякулята на порезах было странно, но Шиону не привыкать. Теплая субстанция покалывала на изрезанной минутами ранее коже. Стыда это не вызывало, остатки его давно смылись водами времени. Физическое удовольствие иногда затыкало лишние мысли, особенно когда порезы не помогали. И действительно, на бедрах сегодня оказались особо глубокие полосы, но даже так заслуженной тишины Татсунами не получил. По-плотски ли? Ох, в его случае ещё как, однако факт того, что Шион – лживая сволочь, уже не имел значения. Пока его руки влажные, а мысли в голове разошлись потоком электрических импульсов, совершенно ничего не имело значения. Как хорошо... Палец прошёлся по головке, оттягивая чувствительную плоть. Татсунами рвано выдохнул – не первый раз за вечер. Колющее и при этом до омерзения приятное ощущение отдавалось по телу яркими импульсами, заставляя ноги вздрагивать. Иногда он ускорялся: от стенок темной комнаты отбивались почти болезненные стоны, приглушаемые новыми выходами. Стоило замедлиться, и ощущение пота на горячей коже становилось очевиднее, потрёпанная одежда липла к рукам и спине, оставляя влажные пятна. Сценарии, мысли в голове переплелись клейким потоком, в который Шион не пытался всмотреться: совершенно бессмысленно. Сегодня даже самые смелые идеи размывались в голове, плавились током между нейронами, пока Татсунами не захлебнется в блаженном делирии. На неведущей руке краснели следы укусов, иногда совсем глубокие. Даже эта боль напоминала, что он всё ещё живой, не потерял связь с реальностью... А стоило ли сопротивляться? Не легче бы было позволить мозгам расплавиться в жаре и бреду, пока не останется ничего от его былого? Ох, он ненавидел его. Ненавидел то жалкое подобие человека, которое смело носит его имя. Если бы у него была возможность, он бы задушил того Шиона голыми руками. Всё, всё это было его блядской виной. И каждый фибр грязной души, ублажающей себя сейчас, будет кричать об этой ненависти. Тот Шион не был достоин существования. И Хару он никак не мог получить. Тело обдало холодным потом. Не стоило думать об этом сейчас, в такой момент. Ненависти в Татсунами было полно, но хотя бы сейчас он хотел забыть про неё. Хотя бы на секунду выбрать из головы всё самое плохое. И даже в моменте... Он чувствовал подвох. На этот раз Шион не искал стимулов, всё пришло совершенно искусственно. Может, ещё час назад он и не планировал удовлетворение себя вовсе... Бредово. Всё должно было быть не так. Не сейчас, не в таких обстоятельствах. Не когда он— К черту. Достаточно. . .. ... Сперма, капающая с пальцев, раздражала. Густая, противная смесь, оставляющая за собой белые следы, подобно пятнам крови с места убийства. Труп не дышал, не подавал активности и Татсунами. Просто... Смотрел, как семя стекает с пальцев, отравляет кожу одним своим теплом. Всё было стёрто салфеткой. Не помог и душ. Даже тот порядок, который Татсунами пытался восстановить, не заполнил пустоту в голове. Холодно. Точно, ему холодно. Противное ощущение осело в голове, когда невозможно было думать о чём-то хорошем. Обрывки воспоминаний, тревоги, сожаления – вот что пыталось заполнить туман, однако не становилось ничем больше, кроме как пеплом в тяжёлом воздухе. Изнеможение окутало его ночью окончательно. С пустой головой он лег спать и достаточно скоро заснул. Возможно, сон отмоет его грехи.