Конец 2000-х

— Простите, я не совсем уверен насчёт этого вопроса. Мог бы я проконсультироваться с Вами? – Голос Хару был единственным звуком в кабинете. Ученики покинули здание, их голоса едва ли слышимы на улице. А солнце пробивалось через слой стекла, его алые лучи ложились на матовую поверхность пустых парт. — Конечно, что это? – Текини поспешно встала со своего стола и прошла к Акинаши, её взгляд был устремлён в листок с напечатанными заданиями. – Ах, точно, я понимаю. В этом номере тебе нужно сказать, какое событие произошло в эту дату, и твоё личное отношение к нему. — Почему они продолжают спрашивать? Разве Япония не признала своей вины за поступки во времена Второй Мировой войны? — Это сложно, Акинаши. Ты знаешь, не всегда извинение значит, что человеку на самом деле жаль о содеянном, – простым карандашом учительница сделала приписку рядом с вопросом, интересовавшим Хару. — Я понимаю, и всё же... — Так бывает и в жизни. Может, ты ещё слишком молод, чтобы столкнуться с другим, но некоторые люди не будут с тобой искренни, когда просят прощения. Им может быть выгодно услышать твоё принятие, но на самом деле они никогда не исправятся. И важно вовремя это понять. Я никто, чтобы оценивать нашу систему образования, и всё же... Ты знаешь, государству важно понимать, что ты признаешь его грехи, и продолжаешь любить его. Ты ничего не можешь с этим поделать, но это не так страшно. — ... Тогда я не понимаю, зачем бросать слова на ветер, – Хару сжал листок в руках крепче. — ... Чтобы ты не разочаровывался, Акинаши. К сожалению, люди не всегда смотрят на действия. Иногда им достаточно слов, и если ты слушаешь только их... Ни к чему хорошему это не приведет. Что бы не случилось, не позволяй другим вытирать о себя ноги. Извинения не значат перемены. — ... Хорошо. Это всё, что я хотел узнать. Спасибо, что уделили мне время. — Пожалуйста, мне только в радость. Хорошего вечера, Акинаши! Дверь была закрыта, в коридоре ничуть не громче, чем в классе. И всё то же алое солнце отражалось на плитке, только тень на полу напоминала, что Хару не один. — В последнее время Вы задерживаетесь с Текини-сенсей чаще обычного. Меня это беспокоит, Хару, – Шион сделал шаг вперёд, его спина прямая, как струна. — Прости, это было важно. Я не разобрался с одним заданием в пробнике, – Акинаши поспешил спрятать листок в сумку, но его руку перехватили. — Ну-ну, не скрывайте от меня. Возможно, мне полезна эта информация, – беглым взглядом Татсунами окинул страницы, его лицо помрачнело сильнее. – Какая глупость. Вы считаете нужным консультироваться с ней в таких мелочах. Я оскорблен, Хару, Вы могли спросить и меня. — ... — Неважно. Я давно перестал быть для Вас авторитетом, – Шион вернул лист, поклав в сумку Хару грубее прежнего. – Вы взялись за голову. — Что ты имеешь в виду? — Вы знаете, – Татсунами ускорил шаг, – Вся эта... Собранность. Понимаете? Раньше Вы не уделяли мелочам такого внимания. — Я... Я хочу поступить в достойное место, понимаешь. Выйдет достаточно неловко, если в будущем между нами окажется профессиональная пропасть, – Хару ускорил шаг тоже. — Ах, значит, Вы беспокоитесь о нашем будущем! Простите за недопонимание, Хару, я несправедливо груб с тобой, – лицо Шиона озарила неподдельная улыбка. — Всё в порядке. Спасибо, что продолжаешь интересоваться. Что насчёт тебя? — О чём ты? — Как проходит твоя подготовка? — Ох, это... Чудесно, пожалуй... – Шион замедлил шаг. – Отец всё больше беспокоится о моей успеваемости. У меня грандиозные планы... — ... – Акинаши замедлил шаг тоже, внимательно смотря на Татсунами. — Простите, что не говорю прямо, просто... Учителя требуют так много, и дома ничем не лучше. Совсем не знаю, куда себя деть. Не могу находиться в таком состоянии долго, я начинаю думать о плохом... – Шион отвел взгляд вниз. — Ты можешь рассказать мне, знаешь. Я буду рад, если ты скажешь честно. — Это тяжело объяснить, Хару. Тяжело держать всё под контролем, когда вокруг столько требований. Я становлюсь раздражительнее обычного, и меня пугает то, чем это может закончиться. — ... Послушай, это нормально. Все сейчас не в себе. Даже учителям тяжело, что уж говорить об учениках вроде тебя. Но всё будет в порядке. Мы пройдем через это вместе, – рука Хару легча на чужое плечо. — Вы верите в это?.. Ответ Акинаши оборвал звон собственного телефона. Он тут же понял, в чём дело. — Ох, прости, моя смена на подработке скоро закончится. Не могу задерживаться, – Хару рванул вперёд, но его руку тотчас схватили. — Подождите! Акинаши замер. — Я должен в кое-чём признаться, – Татсунами развернул Акинаши лицом к себе. – Я... Я совершил нечто ужасное. Вы точно не простите меня за это, но... Простите, я не могу Вам признаться. Прошу, не ненавидьте меня. Если я сорвусь, если я не смогу контролировать себя... Всё повторится. Я опасен для других, я умоляю, не покидайте меня. Если и Вы отвернётесь от меня, я... — Шион. — ... — Что бы не произошло, я всё ещё здесь. Не бери в голову лишнее. Я верю в то, что всё будет хорошо. — ... Да, наверное, так и есть... – Татсунами отпустил Хару. – Вы обещали, что будете со мной. Сдержите это обещание. Я больше ни о чём не прошу. Всё, что он мог сказать. Всё, что он мог сделать в тот момент.

***

Грехи, грехи... Ванна смоет все его грехи. Окунет в чудотворную воду, спрячет за мягкой пенной пеленой шрамы и все недостатки его блудного тела. И пока грехи Шиона смываются, смываться будет и его несовершенная душа. Ведь только в ванной достаточно тихо, чтобы слышать собственное сердцебиение, чтобы слышать, как мысли ползают в мозгу, подобно червям и личинкам. Этого недостаточно. Недостаточно для того, чтобы скрыть всю гниль души. Тело Татсунами будет до блеска чистым, ни один белоснежный участок не обнажит мерзкое нутро обществу, но внутри грязь продолжит давить на лёгкие, длинные ноги пауков, подозрительно напоминающие волосы, проскребут глотку, пока тот совсем не потеряет голову. Шион откинул голову, запутанные волосы легли на белоснежную поверхность ванной. Сколько бы он не думал об искуплении, сколько бы не пытался убедить себя, что призраки прошлого оставят его в покое. Ничего не помогало. Умереть в такие моменты хотелось больше всего. Вонзить ржавое лезвие канцелярского ножа в сонную артерию, и в благоговении наблюдать, как все тяжести жизни брызгами покидают тело вместе с кровью. И только когда каждый грех выйдет наружу, каждое несчастье будет оставлено на стенах, полу, потолке, Шиону даруется божественный сон. Взгляд пал на полки, на которых некогда стояло множество разноцветных бутылок. Мать любила заботиться о себе, Аой перехватила это в подростковом возрасте. Всё, абсолютно всё из этого долго было остаться в неприкосновенном прошлом, забытым под слоем пыли и горя, однако... В темном углу Татсунами заметил знакомую бутылку. Гель для душа, которым некогда пользовалась Аой... . .. ... Скользкая рука потянулась к бутылке раньше, чем Шион осознал то. Он знал, как это неправильно, но никто теперь его не остановит. Крышка открылась с дрожащим щелчком. Цветочный запах ударил в нос – что-то светлое, что-то до невозможности далёкое. Первый глоток был ядом. Щёлочь растекалась по горлу, обжигала язык своим тошнотворным вкусом, но Татсунами принял всё без остатка. Он чувствовал, как густая масса течет внутри его, лишь увеличивает тремор по всему телу, но он искуплён недостаточно. Второй и третий глотки были моментальными, не осознанными в полной мере. Неважно, как. Важно только сколько. И он продолжит глотать, пока лёгкие не сгорят в кашле, горло не разъестся в щелочной агонии, а конечности сдадутся под давлением физической и моральной боли. К черту мораль. К черту хорошее и плохое. Небо для всех светит одинаково, но солнце давно покинуло его. Грехам не суждено сойти с его тела с пеной. Но возможно, совершенное искупление стоило искать гораздо глубже. Пустая бутылка оказалась на полу. В глазах плыло, живот скрутило в тупой боли. Искупление лежит через страдание. Но страдать он никогда не хотел.