Конец 2000-х

Хару держал в руках последние бумаги. Точно. Экзамен был написан не так уж и плохо, даже хорошо, учитывая его былой уровень. Оставалось лишь дожить этот день и, возможно, увидеть одноклассников в последний раз. Листок был сжат в руках чуть крепче, оставляя едва заметные вмятинки. Он знал, зачем делал это. В конце концов, у Акинаши не было пути, и никогда не будет. Оставалась только тихая цель, скребущаяся в голове. Никто не услышал бы этот треск, но для Хару это оставалось единственным, за что он мог цепляться. Наконец-то школьную крышу открыли. Весенний воздух мягко ворошил волосы, пока облака слабо поддавались ему, растворяясь в чистом небе. Потому Акинаши и пришел. Прямо как во сне. Никто не мог бы добраться до него здесь. Покой нарушили не сразу, и тогда, когда Хару ожидал того больше всего. Дверь была открыта с глухим щелчком. Шион стоял в проёме, ещё несколько секунд смотря на Хару без слов. Акинаши не затруднил себя: смотреть в сторону Татсунами он не стал. — Ваши результаты не так уж и плохи. Возможно, этого хватит на университет достойного для Вас уровня, – Шион сел на скамью рядом и достал пачку сигарет. — Ты говорил, что будешь заниматься этим реже. — ... Теперь это не имеет смысла, – щелчок зажигалки. – Вы будете? — Воздержусь, – Хару смотрел, как перед ним разливалась блеклая струйка дыма. Всё такой же сладкий запах. Наступила тишина. Только ветер где-то между облаками мог её прервать. Его потоки были далеко, недосягаемы для Акинаши, но эта недосягаемость ощущалась... Как что-то хорошее. Потом сладкий запах стал навязчивее. Свежесть весны улетучивалась, сменяясь до тошноты знакомым ароматом. Шион, может, и заметил сморщенность на лице Хару, однако ничего предпринимать не стал. Смирись, если это имеет значение. Если я имею значение. — Отец вернётся домой поздно. Я ни на что не намекают, и всё же... Вы перестали ходить ко мне, – Татсунами не сводил взгляда с сигареты. — ... — Это конец, Сенпай. Следующей возможности может и не быть. — Ты так этого хочешь? — На самом деле... – Шион бросил сигарету на землю, – на самом деле, нет. Это ничего не поменяет. Просто... Сигарета была раздавлена. — Просто я хочу провести этот вечер с Вами. Не вдавайтесь в подробности. Крыша снова опустела. С минутами разошелся и сладкий дым, а от сигареты осталось лишь раздавленное напоминание, от которого Хару не мог оторвать взгляд. Это будет недолго.

***

Дорога была не менее тихой, чем весь тот день. Хару не представлял свой выпускной таким... Таким пустым. Шион молчал тоже, за весь путь он ни разу не взглянул на Акинаши. Едва заметная черта, которую Хару заметил не сразу. Прошло несколько дней с того... Случая, и только тогда он понял, что Татсунами ничего и не было нужно. Он продолжал оставаться наедине со своими мыслями даже в заполненной людьми комнате, и Акинаши не мог вырвать его из этого потока. Пожалуй, и не хотел. Может, Татсунами это понимал. Дверь в квартиру была открыта с глухим щелчком ключей. — Располагаетесь, – не более, чем формальность. Хару аккуратно поставил свою обувь рядом с брошенными ботинками Шиона. Он уже ушел в комнату, не зовя Акинаши. Но он пришел в любом случае. Татсунами лежал в постели, скрыв лицо в подушке. Сумка была на полу, её содержимое не отличалось разнообразием. Шиона то совсем не волновало – он продолжал безмолвно лежать, будто и не дыша. Хару молча сел на кровать, постельное белье нехотя подавилось под его весом. Говорить он начал не сразу, но голос его всё равно был тише планируемого: — Это закончилось. Ты можешь выдохнуть спокойно. — ... Конечно. Это закончилось. Шион сменил положение. Теперь он сидел рядом с Акинаши. — Знаете, с того момента прошло не так уж и много времени... Когда мы стали говорить о совместном будущем? — Вроде бы, зимой... А может, и осенью. Зачем ты спрашиваешь? — ... Это и вправду совсем немного. Вы всё ещё верите в это, Акинаши? — Ты назвал меня по фамилии, – Хару наконец посмотрел на Шиона. — Верно... Верно... Теперь Вы ненавидите меня, верно? Мне стыдно называть Вас по имени. Фамилия ощущается не так... Прямо. — Да... Я ненавижу тебя. — ... – Татсунами опустил взгляд на пол.

Сегодня было особенно тихо.

— Ты забрал у меня всё. Что ты чувствуешь теперь, Шион? Какого это? — ... — Ты не можешь ответить мне. Конечно, ты не можешь. Не тебе говорить об усталости. Ты забрал у меня всё. Убил их своими руками! Если бы я знал всё с самого начала— Рот Хару перекрыли. — Если бы Вы знали всё с самого начала, меня бы не было. Вы бы выбросили меня из своей жизни. Что мне оставалось делать? Из всего, через что мне пришлось пройти, ты не должен был знать ничего. Возможно, я и эгоист, но тебе ли знать? — Я бы никогда не поступил, как ты... – без особого сопротивления Акинаши освободился. Тремор в руках становился всё заметнее. — Может быть, но я не возьму свои слова назад. Вам не понять. — Мне не понять? – Хару выпрямился. — Именно. Не Вам приходилось встречать кошмары с ней. Не Вам приходилось смотреть на её могилу и думать, что всё могло обернуться совсем по-другому. Мне было хуже, чем Вам. Резкий хрясь нарушил тишину дня. Шион рвано выдохнул, когда кулак прошёлся по его скуле, и сжался от боли. Хару и сам не понял, что сделал, но второй удар не заставил себя долго ждать. Руки колотило, от импульсов внутри горела кровь, конечности сжимало в неистовом напряжении, однако себя Акинаши не собирался жалеть. Шион не успел сказал и слова, как с грохотом упал с кровати. От удара он скривился только сильнее и зажмурил глаза, физически не в силах посмотреть на Хару. Но он хотел. Акинаши чувствовал, что этого ему хотелось больше всего. Хару спустился на пол сразу же за Шионом и схватил его за воротник рубашки, грубо встряхивая. Некогда аккуратно уложенные белые пряди превратились в безобразие, запутывающееся между пальцами Акинаши и грубым полом. — Ты забрал у меня всё! Как ты мог?! – с характерным хрустом кулак прошёлся по носу Шиона. Уже через пару секунд белый цвет прядей и школьной рубашки смешались с горячим алым. В воздухе повис металлический запах. Тот же, что Хару чувствовал в тот день. Липкость на руках напоминала о том вечере только сильнее, будто удушая воспоминаниями. Он не мог это контролировать. Татсунами лишь издал хрип, слабо пытаясь убрать от себя руки Акинаши. — Отпусти... – ни капли злобы в словах, лишь тихая, лишённая интересна просьба. — ЗАТКНИСЬ! – пощёчина отразилась на лице ярким следом. – Это твоя вина, твоя вина! Если бы не ты, всё могло бы произойти совсем по-другому! Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя! Удар за ударом, и каждый сопровождался хрипом, ничтожными попытками сопротивления. Шион пытался убрать от себя руки, стереть кровь с лица, однако всё бессмысленно. Багровые следы пачкали пол, волосы, шею. И... Ничего. Лишь вздрагивания, сжатые веки после каждого раза. — Почему... Почему я?! Почему ты поступил так именно со мной?! Чем я так провинился, что я сделал не так?! – каждый новый всплеск становился слабее. В глазах всё размылось, Акинаши едва ли мог смотреть на лицо под собой. Ему и не нужно. Он знал эти черты очень давно. — Простите... – новые слезы упали на размазанное кровью лицо – Шион и не вздрогнул. — Заткнись... Твои извинения ничему не помогут. Они хотели жить... Их кто-то любил... И ты всё испортил. Я никогда... – грязные руки легли на тонкую шею, – я никогда не смогу тебя простить! Умереть должен был ты, а не они! Глухой кашель вырвался с лёгких Татсунами, когда воздуха резко стало меньше. С неподдельной паникой он начал царапать руки Хару. Остатки кожи, смешанные с кровью, забивались под ногти, однако никаких плодов это не приносило: хватка не ослабла. В глазах уже темнело, всё перемешалось воедино, и даже лицо человека над ним потеряло все свои черты. Тут же его отпустили. Акинаши убрал руки, медленно встал. Дрожь в его конечностях была заметна и сейчас. — Я не могу этого сделать... Я не убийца. Я никогда не смогу пасть так низко, как ты. Забудь про всё это. Забудь про меня, и никогда больше не касайся моей жизни. Хару забрал школьную сумку, пачкая её в крови. Но это его совсем не волновало, он не стал её вытирать. Через рваный, судорожный кашель, через затуманенные глаза Шион мог лишь наблюдать, как Акинаши быстро покидает комнату. Входная дверь закрылась с громким хлопком. Тишина, до этого сырая и безразличная, стала мёртвой. Татсунами был жив. Но ему хотелось бы обратного.