Мы же ещё друзья?
10 октября 2025 г., 22:53
Джоффри сидел на Железном троне в полном королевском облачении, когда глашатай объявил новость о тяжести королевы двору. Ради этого момента он даже надел золотую корону с кроваво-красными рубинами и чёрными бриллиантами, ту, которой короновался. Вся его поза была расслабленной, а глаза сияли от гордости. Это то, чего он хотел, его наследник трона. Теперь Совет не смел попрекнуть его бесплодием Старк. Он посмотрел на Сансу, что стояла рядом с троном. В красно-золотом открытом платье, с серебряным венцом, в котором она стала его женой, она выглядела как королева, во всех смыслах этого слова. Придворные поздравляли их, лорды аплодировали, а улыбка Джоффри становилась шире с каждым приветствием, а глаза вспыхивали рдяным огнем.
Тайвин и Серсея, как члены королевской семьи, стояли на пару ступенек ниже и переводили взгляд с толпы на молодую пару. Джоффри даже уловил, как Серсея потянулась к отцу и прошептала:
— По крайней мере, хоть что-то он сделал правильно.
Тайвин кивнул в ответ.
— Это был только вопрос времени.
Они наблюдали, как толпа продолжала аплодировать, а некоторые даже подошли к трону и поцеловали край мантии Джоффри и подол платья Сансы. Мейс Тирелл был одним из этих лордов, что удивило всех. Он поклонился королевской чете, начав свою речь с извинений за то, что выступал против брака короля с леди Сансой:
— Я просто беспокоился о своём ребёнке, как любой отец, и уверен, что вскоре вы поймёте меня, познакомившись с радостями отцовства.
Затем лорд Тирелл обратился к королю с просьбой разрешить Оленне Тирелл покинуть столицу и вернуться в Хайгарден, что немало обрадовало короля — он давно мечтал вытравить старуху из замка, а также лорд Тирелл попросил, чтобы леди Маргери разрешили стать придворной леди Сансы в знак признания той законной королевой. На это Джоффри ответил:
— Я позволю леди Оленне вернуться в её родной дом и, конечно, я готов принять леди Маргери в качестве фрейлины, если только моя леди-жена согласится на это.
Санса кивнула и искренне улыбнулась. Она давно хотела поговорить с Маргери, объяснить свою непричастность к этому свадебному скандалу. Санса действительно хотела вернуть их дружбу, если всё ещё это было возможно. Из-за радости о грядущей встрече с доброй подругой Санса даже не заметила, что Джоффри позволил ей решать при всём дворе, на глазах у десницы и королевы-матери.
— Я позволяю.
На третью луну беременности, когда корсеты стали под запретом, а низ живот стал выпирать из-под платьев, Сансе выделили новые комнаты с видом на королевский сад. Комната была намного шире, чем та, в которой Санса жила до женитьбы, и намного светлее, чем покои Джоффри. На миг Санса задумалась, какая принцесса или королева прошлого могла бы здесь жить. По всей длине стен напротив кровати висела гобелены, которые Санса могла подолгу рассматривать, водя пальцем по рисунку нитей. Это не были сложные исторические полотна, что висели в коридорах замка, так, обыденная жизнь при замке: король с королевой стремя к стремени по лесу или все те же приветствовали толпу, держа друг друга за руки. Ничего из того, что могло быть в жизни Сансы. Ей нравились два больших кресла у камина, которые словно вбирали ее в себя, стоило королеве забыть о своем статусе и сесть в одно из них с ногами. Благо, срок беременности был мал, и Санса все еще сохраняла свободу в движениях. К ее большому удивлению в покоях шкафы быстро заполнились книгами. Слуги ставили их сами без разрешения королевы. Санса понимала, от кого шёл приказ, и потому не стремилась к чтению. Какие книги там могут быть? О расправах, охоте и оружии? Но больше всего Сансе нравилось то, что в комнате был балкон, где Санса проводила большую часть своего свободного времени. В покоях Джоффри балкона не было, лишь широкие и высокие окна, но разве это сравнится с возможностью посидеть на балконе, выпить отваров фруктовых да вдохнуть свежести сада? Санса сама управлялась в этих покоях и даже могла принимать гостей, что ранее запрещал король делать в его собственных. Весь её досуг сводился к вышивке и чтению книг, что так или иначе появлялись на прикроватном столике Джоффри или на столе у камина, за которым бывали их совместные молчаливые обеды. Иногда Санса перекидывалась парой словечек со служанками, что её одевали. Но теперь в своих покоях она была вольна делать, что хочет и приглашать кого хочет.
Теперь она ждала одного из своих первых гостей за столько лун одиночества. Сансе нужно было помириться с Маргери, она хотела, чтобы в этом змеином гнезде у неё снова появился друг. Приглашать лорда Тириона она не рискнула. Наверняка Джоффри доносили, что она делает здесь и с кем встречается. Маргери стала её придворной леди при всем тронном зале, и никто не мог возразить им видеться. К лорду Тириону Джоффри, не дай Семеро, мог и приревновать.
По приказу Сансы на балконе приготовили стол и два стула. На столе стояли кувшины с охлаждённым вином и лимонной водой, а также нарезанные фрукты. Хоть в замке и шептались о том, что наступила осень, но стены замка все еще сохраняли духоту Долгого Лета. Сама Санса выбрала нейтральные тона: бледно-зелёное платье с высоким темного цвета воротом и отделкой холодным золотом, по краям ворота и рукавов шла мелкая вышивка из полевых цветов, которую сделала сама королева в минуты скуки в покоях короля. Живот она скрыла за широким поясом того же холодно-золотистого цвета. Санса не хотела, чтобы Маргери ассоциировала её с Ланнистерами, не хотела, чтобы та видела её в цветах, которые должны были достаться ей. Она хотела, чтобы подруга видела в ней ту же девушку Старк, с которой они познакомились, казалось, вечность назад, которую приглашала к обедам с Оленной Тирелл, с которой гуляла по садам замка и пророчила брак с благородным братом и называла "сестрой".
В своих мыслях Санса даже не заметила, как ей доложили о визите. Маргери, улыбаясь, вышла на балкон. Она тут же присела в глубоком реверансе перед Сансой.
— Ваше величество, вы выглядите великолепно.
Санса указала на стул рядом со столом, не сдерживая улыбки и радости видеть родное лицо.
— А вы, леди Маргери, прекрасны, как всегда. И, пожалуйста, зовите меня просто Санса. Без титулов.
Маргери сидела напротив Сансы, с балкона королевской спальни глядя на знакомый сад, по которому она не раз гуляла под руку с новой хозяйкой замка.
— Отсюда такой чудесный вид! — Она заметила, как Санса решила поухаживать за гостьей и налить ей вина. — О, Санса! Ты не должна была этого делать. Тебе нужно беречь себя.
— Семеро! Я всего на третьей луне беременности, а септы и горничные ведут себя так, будто я вот-вот рожу.
Маргери хихикнула, изящно прикрыв рот рукой. Она вежливо улыбалась, словно не её преследовало горе терять мужей Баратеонов. И словно не её дом был так низко унижен на глазах у всех.
— Для них это так естественно. В конце концов, ты носишь наследника.
— Да. Послушай, я пригласила тебя, чтобы извиниться. Я прошу прощения за то, что ты не стала королевой. Я не знала, что Джоффри передумает. Ты должна быть на моём месте. Из тебя получилась бы отличная королева… Это ты должна ожидать наследника трона, и я должна была рваться в твои покои с визитом.
Маргери потянулась через стол и взяла Сансу за руку, погладив по коже и поправляя браслет королевы.
— Тебе не за что извиняться. Это было не твоё решение. Никто из нас не ожидал такого от короля. Я не испытываю к тебе ненависти, Санса.
— И мы всё ещё друзья?
— Конечно! Так просто ты от меня не избавишься.
Девушки рассмеялись. Впервые Санса почувствовала себя такой лёгкой и свободной, как будто она не была королевой и будущей матерью наследника. Маргери отпустила Сансу и взяла кубок с вином.
— Хотя… не скажу, что это решение сильно удивило мою бабушку, учитывая, что ты нам рассказала о характере Джоффри. Хотя признаюсь, что напряжение и обозлённость на короля были.
— Мне показалось, что он привязался к тебе, что у тебя появился хоть какой-то шанс быть счастливой.
Маргери усмехнулась, потягивая вино.
— Внешность обманчива. Сегодня он был очарован мной, а завтра мог положить взгляд на мою кузину. Мужчины, они такие. Сомневаюсь, что меня ожидало бы какое-то счастье.
Чем дальше продвигалась беременность Сансы, тем больше она проводила времени с Маргери. На самом деле, то, что называлось бременем для женщин, для Сансы было избавлением от оков. Её не слишком беспокоили, она почти перестала бояться Ланнистеров, зная, что они не тронут её, пока ребёнок Джоффри находится у неё в животе, а сам король, похоже, не беспокоился о своей жене. Они пересекались только на встречах в тронном зале или на обедах, что устраивала королева Серсея, дабы для придворных крыс создать образ большой и счастливой королевской семьи. Ведь пока король и королева улыбаются в кругу семьи, то и знать спокойна.
Если раньше Санса оставалась в своих покоях, занимаясь вышиванием или чтением, то теперь, по совету обоих мейстеров, проводила больше времени в саду, прогуливаясь под руку с Маргери, те утверждали, что свежий воздух благоприятно влияет на здоровье дитя в материнской утробе. Иногда они даже принимали горничных и кухарок с их маленькими детьми, давали им деньги и угощения и просили молиться за будущего наследника. Для Сансы общество Маргери было долгожданным утешением. Снова. Она всегда знала, что и как сказать, всегда спрашивала о здоровье Сансы без намёка на беременность, как будто только для неё ценность Сансы не заключалась в вынашивании ребёнка.
***
Однажды Санса вошла в кабинет Джоффри и без намёка подошла к нему ближе, поцеловала ему руку в знак уважения, которую он протянул, не глядя на ужину, будто заранее знал, как поступит Санса. — Ваша милость, могу я поговорить с вами? Джоффри оторвал взгляд от документа и посмотрел на свою жену. Она никогда ни о чём не просила его за почти семь лун брака и пять лун беременности и не вступала с ним в разговоры, так что можно было выслушать Сансу. Его взгляд невольно упал на её живот, но он заставил себя посмотреть ей в глаза. — Говори. — Ваше величество, я хотела бы посетить Септу Бейлора в сопровождении леди Маргери. Я хотела бы раздать хлеб и деньги нуждающимся, помолиться Матери о здоровье ребёнка и попросить благословения верховного септона. Джоффри кивнул, откладывая бумаги в сторону. Это была серьёзная просьба. Город он не любил с того самого дня, когда на него напала чернь Блошиного Конца с оскорблениями, и даже его совместные вылазки с леди Маргери, когда та, преисполненная добротой и любовью к простому люду, кормила их хлебом, не вселили в Джоффри особого снисхождения к ним, но слова о молитве за здоровье ребенка всколыхнули в нём что-то, названия чего он не знал. — Хорошо. Но вас должна сопровождать стража. И я ожидаю, что мне сообщат о вашем возвращении до захода солнца. Через некоторое время Джоффри наблюдал из окна, как пара экипажей выехала из ворот замка в сопровождении нескольких всадников с золотыми розами на щитах. Правда к вечеру королю никто не сообщил о прибытии Сансы. Джоффри не хотел признаваться, что это его растревожило, но всё же… Всё-таки она носила в себе его сына. Он уже хотел было позвать Аддама Марбранда, чтобы тот со своими псами обыскал город… Когда в его покои постучали, и прежде чем король успел сказать: «Войдите», в них вошла Маргери Тирелл. — Ваша светлость, можно мне?.. — Не дожидаясь разрешения, она подошла к его столу. — Королева Санса просила меня предупредить вас, что она не будет присутствовать на ужине. — И почему же? — в голосе Джоффри послышались нотки раздражения. Ему не нравилось, когда что-то делалось не так, как он хотел. Особенно, если это делала Санса. Тем более он приказал ей явиться до заката. От её поступков теперь зависели ещё жизнь наследника и призрачное торжество над Малым советом. Всё же это он утверждал, что Санса понесёт, и их сын вернёт законную королевскую власть и покой на Север. — Она сказала, что останется на всенощную, чтобы спеть гимны всем Семерым богам, чтобы они защитили вашего сына так же, как они защищают вас. Джоффри кивнул, принимая ответ. Он не считал себя религиозным человеком, поэтому мало что знал о службах септонов, но ему хватало знаний о том, что Сансу можно было назвать набожной леди. Даже до него доходили слухи, как в ночь битвы при Черноводной она объединила вокруг себя взволнованных женщин и вознесла молитвы богам. К тому же её часто видели уходящей в богорощу Красного замка. Тем временем Маргери обошла стол, прижавшись бедром к поверхности, и встала справа от Джоффри, проводя пальцем по пергаменту, отводя его в сторону. — Санса такая замечательная королева. Прошло всего две луны после свадьбы, а она уже беременна. Это такое чудо! — Супружеский долг рано или поздно дал бы такой результат. — Конечно, конечно. Я уверена, леди Санса того стоила… — Чего именно? — Оскорбления моей чести. Это так больно и унизительно, когда твой собственный жених бросает тебя… — Это было необходимо. — Без сомнения, но… Это так ранит моё сердце. Если бы вы только знали, как оно бьётся! Джоффри не успел осознать тот момент, когда застёжка в виде древесного листа, соединяющая две половины платья леди Маргери на манер моды Простора, распахнулась и обнажила грудь. Джоффри инстинктивно посмотрел туда, где пряталось бьющееся раненое сердце Золотой Розы Хайгардена, шумно вдохнув воздух, не желая показать своего удивления и тем более возбуждения от такого смелого жеста. Маргери, стоявшая рядом с королём, присела в ногах его стула, как бы намекая на своё потенциальное место рядом с ним. — Леди Маргери, я понимаю ваше искреннее желание поделиться своей болью, но не думаю, что вы демонстрируете это… порядочно. Даже когда Джоффри пытался устоять перед красотой Маргери, его взгляд упал на её грудь. Он не скрывал от себя, что грезил о таком виде с того самого дня, когда обещал себя дому из Хайгардена. Все же платья Простора с глубокими декольте делали своё дело, будоража умы молодых мужчин. Даже в ночь, когда войска Тиреллов прибыли в столицы, она предстала в похожем. Он нервно вцепился в подлокотник, задаваясь вопросом, отличается ли тело Тирелл от тела Сансы мягкостью, гибкостью. Грудь леди Тирелл явно была меньше, но… Эта мысль разозлила его. Нет! Он не мог позволить себе сравнивать этих двух леди. По крайней мере, не тогда, когда Санса молилась за здоровье его будущего сына и вообще была примерной женой. Он обещал себе не быть как Роберт Баратеон. Он не станет падать от вида чужих сисек или юбки, что некстати обнажила щиколотки высокородной дамы. Он уж точно лучше своего отца. — Покиньте мои покои, леди Маргери, пока я не позвал стражу. Мне нужно работать. Джоффри отослал Маргери весьма грубо, замечая как она запахивается, встаёт с пола, как дорнийская гадюка под флейту укротителя на ярмарке. Она не смотрела на него, когда уходила, лишь у самих дверей обернулась с той самой лисьей улыбкой, и Джоффри был уверен, что она ещё вернётся, и, может быть, будет неплохой идеей не отпускать её долгое время, в конце концов, он же не в супружескую постель её потянет.***
Санса не появилась утром. Кухарки тут же распустили слух, что молодая королева утопилась, чтобы убить ребёнка, чтобы отомстить Ланнистерам. Другие говорили, что она нашла людей с Севера и бежала с ними и собирается принести нерождённое дитя в жертву северным богам, чтобы проклясть весь королевский род. К обеду до короля уже дошли подобные слухи. По этому поводу был созвано подобие военного совета. На Джоффри были те же доспехи, что и во время битвы при Черноводной. На чернённом металле кирасы два льва стояли на дыбах, скалясь друг на друга. Два наплечника в виде львиных голов зрительно увеличили размах плеч, делая короля похожим на своего дядю, сира Джейме Ланнистера, что бесследно пропал в Речных землях. Именно в этих доспехах он услышал укол Сансы об участии её брата-предателя в авангарде, и тогда в Джоффри сыграло мальчишеское желание показать, что он лучше какого-то там волчьего щенка. Конечно, его не пустили в гущу сражения, но он командовал лучниками у Грязных ворот, объяснял, как работают арбалеты. Семь преисподних, он даже убивал людей, стоя бок о бок с одним из Кеттлблэков, запускал подлых предателей из катапульты в сторону войск Станниса, куда те так стремились. В какой-то момент он даже задумался, расскажут ли они об этом Сансе… забыв, что на тот момент в письме он уже дал согласие на союз с Тиреллами. И вот теперь он снова был в этих доспехах. С Пожирателем Сердец на бедре, чьи ножны были прикреплены к темно-красному поясу. К счастью, в ту ночь меч так и не пригодился. Перед ступенями, ведущим к трону, стояли гвардейцы в белых и золотых плащах, которых возглавлял Аддам Марбранд, а чуть поодаль, в красном — солдаты, прибывшие с Тайвином, которых выделил десница для поисков королевы. — Обыщите каждый уголок Королевской Гавани. Все гостиницы, бордели и другие места, где можно найти приют на ночь. Любой, кто хоть что-то знает, получит пятьдесят золотых драконов. Нашедшему — сто золотых драконов и благодарственное письмо от короны. Люди в разноцветных плащах заполонили улицы. Король Джоффри никогда не был известен своей щедростью, и поживиться такой жирной добычей хотели даже гвардейцы в белом, которые не были обижены платой за службу. Сам Джоффри тоже вышел в город, как бы он ни ненавидел это дело. Седлая своего скакуна боевой породы и масти цвета запекшейся крови, он понимал, что придётся зайти и в те уголки, в которых его и его людей не жаловали. Его цепные псы следовали за своим хозяином, поправляя шлемы и ножны. Действовали те гораздо решительнее прочих рыцарей, не стесняясь проливать кровь даже под стенами Септы, когда дрожащие напуганные бедняки, дрожа и заикаясь, отказывались что-то либо говорить или сметь врать королю в лицо. К вечеру Джоффри не чурался использовать и свой клинок, оправдывая имя своего меча и шутя, что они были удостоены чести быть убитыми самим королем. С наступлением темноты поиски не прекратились. Уже с факелами в руках рыцари белых и золотых плащей и солдаты Ланнистеров прочёсывали город, уже не чураясь врываться во дворы таверн, постоялых дворов и борделей. Последние страдали от разрешённой королём вседозволенности больше всего. В приступе ярости, безнадёжности и усталости Джоффри приказал Транту и Блаунту убить всех рыжеволосых шлюх столицы. Уж те точно не были достойны делить с королевой один цвет волос. Убийства затронули все бордели, даже дома удовольствия Бейлиша и Катаи. Женщины кричали перед тем, как сталь сносила им головы, а рыцари, как и сам король, были глухи к возмущениям «сводниц» и их беспочвенным угрозам. Постепенно все участники поисков королевы прониклись настроением короля. К рассвету нового дня всё происходящее рисковало обернуться погромами и бесчинством армии. Только когда солдаты в красных плащах прочесали вдоль и поперёк улицу Сестёр, послышался звук рога. Затем ещё один и ещё, пока череда призывов не дошла до Джоффри. Он повернул коня, направляя галопом его на сигнал. Через некоторое время Джоффри подскочил к отряду в красных плащах. Он слез с седла и склонился над Сансой, что сидела у стены с осоловелым выражением лица и слабо сжимала в руках острую заколку. Она мало чем напоминала ту королеву, что покинула замок два дня назад: её волосы были распущены и слегка спутаны. Юбка платья была вся грязная, кожа на носках сапог — стерта. Джоффри, не думая о своих действиях, положил руку ей на живот, и сдержал ухмылку, почувствовав шевеление его сына в утробе жены. Он перевёл взгляд на лицо Сансы, которая, казалась, не поняла, кто перед ней. Ему хотелось накричать на неё, ударить её и казнить одновременно, потому что она бродила по опасной округе, потому что она подняла на ноги почти все войска столицы, потому что она угрожала жизни его наследника. Джоффри не хотел признаваться даже самому себе, что она заставила его волноваться за неё. Он лишь молча просунул руку под ноги и, придерживая ее под спину, усадил ее в седло коня боком. Впервые он поднимал женское тело, и Санса даже с ребенком в утробе оказалась легче, чем ему казалось. В Джоффри не было медвежьей силы Роберта, но в груди затеплилось чувство гордыни от того, что ему так ловко удалось поднять жену, и даже мышцы не дрогнули. Сам же он сел позади, одной рукой обхватывая жену, удерживая её в седле, а другой взялся за поводья. На миг он даже затаил дыхание, ощущая её живое дышащее тело так близко и в таком уязвимом положении. Джоффри хлопнул ногой по боку коня, заставляя того идти как можно тише и спокойнее, повернулся к солдатам в красном. — Кто нашел её? Солдат в доспехах Ланнистеров снял шлем. Под ним был самый ничтожный член их львиного прайда, даже по мнению Джоффри, Лансель Ланнистер. Он хоть и носил титул лорда Ланнистера из Дарри, но не спешил уезжать в свой уголок в Речных землях, предпочитая метаться в службе между королём и королевой-матерью. Сам же Джоффри решил толком не выяснять, какую награду хочет получить родственник, потому что, конечно, золотыми монетами просто так не откупишься. Лансель хоть и был из боковой ветви семьи из Утёса, но достаточно знал о вкусе золота, чтобы его можно было удивить сотней золотых драконов. Прежде чем добраться до замка, без пышных церемоний, Джоффри, не слезая с коня, вытащил из ножен и вручил Ланселю Пожиратель Сердец. Ножны были переданы в тот же день. По прибытии в замок служанки сразу же засуетились и позаботились о своей юной королеве: они вымыли её, переодели в чистую одежду и накормили. Сансу хоть и отвели в её покои, но Джоффри следовал за ней, не желая, чтобы она хоть на миг покинула его вид. Посвежевшая Санса была чуть пободрее и даже обмолвилась со служанками парой слов, когда те спрашивали о ее состоянии. Поначалу Санса старалась есть как леди, аккуратно, орудуя ножом и вилкой, но после пары кусочков сочного мяса, политого брусничным соусом, она забылась и начала есть руками, лишь после, притупив взгляд, извинилась за неподобающее поведение. Хотя не то, чтобы Джоффри сильно волновало то, как она ест. Сам он вёл себя так, как велит столовый этикет только в присутствии королевы-матери или десницы. Их наставления по поводу его манеры есть — последнее, что он мечтал слышать в свои шестнадцать лет. Её осмотрели септы, и хотя король намеревался пригласить Квиберна, он больше доверял странному мейстеру без цепи, чем великому мейстеру Пицелю. По крайней мере, о том не ходили слухи, что он почти каждую ночь приглашает к себе девушек из борделей Мизинца. Однако септы обладали достаточными знаниями, чтобы убедиться в этом самим и объяснить королю, что с ребёнком в утробе матери все в порядке. Только после этого Сансе разрешили лечь спать. Она заснула почти сразу, стоило голове коснуться подушки. Санса проспала почти весь день, лишь раз проснувшись, дабы воспользоваться нужником. На удивление её не беспокоили сновидения. Лишь только вечером, когда солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, стены замка стали кроваво-красными, а длинные тени от башен замка накрыли столицу, Джоффри потребовал от неё подробного рассказа о том, как случилось, что она собралась раздавать милостыню в Септе и в результате оказалась в паре шагов от Блошиного Конца, где королевская знать в последнее время не пользовалась популярностью, даже несмотря на те хлеба, что раздавали беднякам Тиреллы. Санса колебалась прежде чем начать свой рассказ. В голове был туман, а воспоминания головной болью отдавали в виски, но она всё же собралась, чтобы всё рассказать, начиная свой рассказ с того момента, как две кареты покинули врата в замок и отправились по вверх улице, где на фоне неба сверкали золотом купола Великой септы Бейлора.***
Ещё до того, как кареты добрались до места назначения, за каретой уже выстроилась целая вереница бедняков, просящих хлеба и воды. За месяцы, прошедшие с тех пор, как Тиреллы обосновались в столице, бездомные и голодные привыкли к щедрости своих новых хозяев. Для них золотые розы на гербах означали, что они не умрут сегодня, а если и умрут, то уж точно не от голода, а это было большой роскошью для жителей Королевской Гавани. Бедняки считали Маргери своей королевой задолго до того, как распространились слухи о её помолвке с королем. Она и её солдаты обеспечили защиту Королевской Гавани, солдаты Простора прибыли в самый нужный для них момент, стали той самой последней надеждой, и в этот самый момент отношение простого люда к Сансе было иным: они проклинали её имя. Некоторые считали, что именно она принесла войну в Вестерос. Она и её семья волков. Её отец был предателем, хотел свергнуть короля, раскрыл тайну рождения Джоффри. Одни верили, что король — жалкое порождение похоти королевы Серсеи и если бы Эддард Старк не разболтал об этом, миру было б лучше, другие верили, что это не более, чем жалкая ложь всё тех же вероломных Старков, но о чём бы ни трепались в закоулках Блошиного Конца, все их сплетни сводились к тому, что если бы не Старки… Септа Бейлора приветствовала двух леди звоном колоколов. Солдаты Тиреллов щитами оттеснили мужчин от карет, позволив матерям и детям подойти первыми. Маргери первой вышла из кареты. Её расшитое речным жемчугом голубое платье выглядело чужеродным среди крестьянских лохмотьев. Женщины тут же упали на колени, а дети подбежали с объятиями. Многие заголосили приветственные речи во славу Золотой Розы Хайгардена. Маргери радостно улыбалась им, позволяя их детям её обнимать, делилась с ними покрытыми сиропом диковинными фруктами. Санса последовала за Маргери, с грустью вспоминая свою младшую сестру Арью. Ей бы здесь понравилось. Она всегда любила играть с детьми простого народа и её отношение к людям не зависело от того, знатные они или простолюдины. Даже когда ей было десять лет, она понимала порочную натуру Джоффри и решила проводить время с сыном мясника, первой жертвой жестокости Ланнистеров. Санса временами думала о том, что случилось с Арьей в день, когда их отца схватили. Разумом она понимала, что маленькой девочке не выжить на улицах столицы и тем более за пределами неё, но сердцем Санса желала, чтобы её милая сестра выжила, чтобы она нашла место, которое можно было назвать домом или, может быть, отправилась далеко на Север, к их брату-бастарду на Стену. Невесёлые мысли Сансы развеяли дети, которые подбежали к ней с криками: «Наследник!» Даже для них она была всего лишь матерью для ребёнка короля, с сожалением думалось Сансе. Но, к удивлению её, дети начали с ней разговаривать, и одна девочка лет пяти с гордостью сказала, что если бы у её дочери были рыжие волосы, она назвала бы её Сансой. Другая также горделиво заявила, что свою дочь она бы назвала Маргери. Обе девочки шутливо заспорили, какое имя краше звучит. Их спор остановили матери, что шикнули на непоседливых дочерей, напоминая, кто перед ними. Девочки вежливо поклонились Сансе, прося прощения за их поведение, но их спокойствия хватило ненадолго. Они расспрашивали королеву обо всём, о том, каким она представляет себе своего ребёнка, о том, на кого он больше будет похож. В разговоре с ними Санса даже позволила себе помечтать о дочери. — Мы будем молиться Матери за Ваше величество! — И мы будем молиться Деве! Дети наперебой обещали помолиться о королеве. Вскоре одна из девочек оставила Маргери с парой кусочков хлеба. Она подошла к Сансе, выглядя смущённой и нервной, — она то и дело теребила кожу вокруг ногтей. — У моей сестры маленький ребёнок, и она была бы счастлива получить ваше благословение. Санса согласилась. Она обещала себе быть хорошей и доброй королевой и не могла отказать ребёнку особенно в таком благом деле, как благословить маленького племянника. Девочка закивала, получив согласие королевы, и крепко схватила её за руку. Будто если на миг ослабит руку, то Санса тут же передумает куда-то идти. Её вывели с площади перед Септой, и они прошлись по лавкам, где продавались свечи и символы Семерых: вырезанные из дерева и кости образцы богов, семиконечные звезды на веревочках и цепочках. В одних лавках продавались товары для богачей, в других — для бедных. Только в бараке позади них Санса обнаружила девушку или, точнее сказать, девочку не старше четырнадцати лет, которая кормила грудью младенца, которому явно было чуть больше года. Ранние беременности и роды не были редкостью, Санса знала это из учебников старого мейстера Лювина, но вид хрупкой фигурки, что держала в руках ребёнка, который выглядел едва ли не в половину от роста девушки и в некотором роде пугал. Санса была только на пятой луне беременности, и ей уже было тяжело носить ребёнка, она не могла представить, как с этим управилась девчушка перед ней. Ещё в больший ужас она пришла, узнав из разговора, что во время беспорядков в Блошином Конце над девочкой надругались, и этот ребёнок — результат. Она лишь пошутила, что отцом этого ребёнка является город, и лучше так, чем знать в лицо того, чьё именно семя укрепилось в ней. Санса на миг вспомнила о знакомой из замка леди Лоллис Стокворт. Та подверглась такому же страшному наказанию от судьбы за то, что была слишком глупа и не держалась за войска Ланнистеров, когда на них напали, и бедную леди Лоллис в спешке выдали замуж за странного наёмника Бронна, что неустанно следовал за лордом Тирионом. Преисполненная чувством сострадания, Санса отдала свой браслет маленькой маме. Пусть она продаст его, а на вырученные от продажи драгоценности деньги она смогла бы снять комнату в постоялом дворе на окраине города, где ребёнок хотя бы окрепнет. Санса уже хотела вернуться к Маргери, понимая, что скорее всего о ней начали беспокоиться, ведь она никому не сказала, куда идёт, когда младшая сестра молодой матери начала громко смеяться и показывать королеве свою коллекцию различных насекомых, помещённых в темную смолу, которую делала сама. В некоторых смоляных капсулах были на вечность заточены даже маленькие рачки и крабики, что девочка собирала у кромки моря. Потом девочка показывала, какие украшения делала из переплетённых нитей, что собирала с земли на Шёлковой улице. Сансе совершенно не хотелось думать, с одежд кого могли взяться такие яркие нитки. Лишь только, когда старшая сестра болтушки сделала ей замечание, то та извинилась перед королевой и на её глазах проступили слёзы. Санса прониклась чувством сострадания, была б в её руках подарить счастливую жизнь этим двум сёстрам. Она позволила девушкам обнять её, не волнуясь о том, что следы пыли на их руках могли остаться на розовом шёлке её платья. Когда Санса оказалась на свободе, она с ужасом поняла, что Маргери и её окружение исчезли. Не были видны солдаты в светло-зелёных плащах, и даже людей на площади перед Септой стало меньше. Санса побродила вокруг, стараясь понять, куда все пропали, но когда она спрашивала, то все лишь пожимали плечами, словно не знали и даже не видели карет и людей Тиреллов. В такой ситуации Санса решила, что будет самым здравым решением вернуться в замок. Высокие башни были видны даже с того места, где она стояла. Она помнила, что они никуда не сворачивали, когда ехали сюда, да и на свадьбе карета везла её прямо по улице, поэтому она двинулась по самой широкой улице, чувствуя, как на неё оборачивались люди. Санса понимала, как это смешно и подозрительно выглядит. Её внешний вид был слишком богатым для той, кто бы стал от Септы идти пешком. У таких леди должна быть либо собственная карета, либо они нанимали. Санса проходила мимо переулка, когда увидела женскую фигуру, завёрнутую с головой в лазурно-голубую шаль. Она стояла спиной к королеве, так что Сансе пришлось подойти ближе, чтобы окликнуть её. Ей показалось, что это Маргери, потому что в карете леди Тирелл была одета в такую шаль и оставила её на сидении, когда выходила к людям. Сансе думалось, что Маргери решила поделиться оставшейся едой и в переулках столицы, но вместо её подруги в шаль была закутана женщина, лицо которой было обезображено неизвестной Сансе болезнью. Королева ахнула от испуга, но спешно извинилась и повернулась, чтобы уйти. Она шла прямо, и ей казалось, что она должна была выйти на ту широкую дорогу, но выхода всё не было, а переулок всё сужался и сужался. К её ужасу, всё было слишком одинаково — дома, люди, повороты, а за каменными стенами не было видно уже ни Септы, ни Красного замка. Санса всё время старалась идти прямо, решив, что хоть так не заблудится, пока не упёрлась в тупик. Далее она повернула направо, мысленно проговаривая, что если захочет вернуться, то ей надо будет повернуть налево. Она так крепко об этом задумалась, что чуть не свалилась в канаву. Лишь только нога поехала вниз, пачкая низ платья. Она проходила мимо лавки, когда кухарка вылила на землю масло после жарки, и брызги попали на подол Сансы, окончательно портя ткань. Санса ещё походила по округе, ей казалось, что она петляет кругами, пока, в конце концов, она не почувствовала ноющую боль в пятке. Она сняла полусапожки из телячьей кожи. Те хоть и были мягкими, но явно не были предназначены для таких хождений, натирая кожу даже сквозь чулок. Санса аккуратно взяла их за голенище и сама пошла в одних чулках. Благо дорога, по которой она шла, была мощёной и приличной, так что ей не приходилось беспокоиться об острых камнях, ранивших её ноги. День клонился к концу, начинало темнеть, и это пугало Сансу. К этому времени она уже снова надела обувь и шла, слегка хромая из-за мозоли. С каждым шагом, который то ли приближал её к замку, то ли отдалял, её мысли становились мрачнее. Санса уже знала, на что способны люди днём и в темноте. Она зевнула, но тут же больно ущипнула себя за запястье, где пару часов назад был браслет. Ей нельзя было засыпать на опасных улицах Гавани без крыши над головой и защиты под боком. Сансе ничего не осталось делать, как пойти ближе в тот проулок, где были видны огоньки в окнах. По иронии судьбы, некоторые из этих зданий оказались борделями. Несколько мужчин вышли из похожего заведения и «игриво» свистнули Сансе. — Кому ты так угодила, что он подарил тебе такие вещи? Или, может быть, нескольким сразу? И, смотри ж-ка! Обрюхатил кто-то такую красотку! Санса даже не захотела дослушать их речь до конца и, как бы ни болела нога, но бросилась наутёк в другую сторону прочь от огней, слыша за спиной пьяный смех и ругань. В своей панике, растерянности и усталости она подумала, что нет, она никому не угодила! Даже её общение с Джоффри было трудно описать как таковое. Он был тем, кому вообще нельзя было угодить, если ты не монаршая корона или Железный трон. Наверное, если б металл мог дарить наследников, то король их повёл бы под венец. В пылу мыслей она подумала, что нет, её не обрюхатили! Её ребёнок зачат в законном браке под светом Семерых. Он наследник, и родись он в этот самый момент в стенах замка, они бы шли на поклон, чтобы целовать его пелёнки, а не пьяно смеялись, оскорбляя королеву. В страхе, что кто-то из этих мужчин мог пойти за ней, Санса вытащила массивную заколку из волос, распуская их. Она сжала золотое украшение крепко в кулаке, им едва ли можно было покалечить или заколоть, если вдруг кто нападет на неё, но оцарапать серьёзно можно было. Вечер наступил быстро, и в его темноте Сансе казалось, что сжимает она не заколку, а чёрный львиный коготь, что как-то видела на шее королевы Серсеи. Она провела по длине заколки, ощущая резьбу под пальцами, и не смогла не вспомнить мужа. Санса шла по полупустой улочке, которая казалась тихой и безопасной. Только в этот момент она задумалась, что вот сейчас она в настоящей опасности. Она была ценной заложницей в Красном замке до смерти Робба, и, несмотря на все угрозы расправы от короля, её все равно оставили бы в живых. Она ценна для них и всегда была такой. Заложница, которую можно обменять, невеста короля, невеста лорда Тириона, королева. Все её статусы хранили её от смерти, как могли, сколько бы унижений она ни переносила. Здесь же на безымянной улице она была обычной женщиной, которая осталась на улице ночью. Она знала, что случается с такими людьми: девушка из Септы — прямое тому подтверждение. Только сейчас, когда она была совсем одна и беззащитна, её мысли снова вернулись к Джоффри и к тому, кем он стал. Нет, не изменился. Такие люди не меняются. Да и не было надежды, что он даже захочет меняться. Он быстрее изменит всё и всех под себя. Но Джоффри просто стал немного другим. Он всё ещё пребывал в слепой ярости и злости в смеси с болезненным самолюбием, но вместе с этим появилось и что-то ещё. Хоть они редко виделись к радости Сансы, но каждый раз он вопросительно поднимал бровь и кивал в сторону её живота, как будто ему было небезразлично, что с ней происходит, и как протекает её беременность. Санса положила руку на живот, почувствовав лёгкое шевеление. Первое шевеление она почувствовала совсем недавно, с неделю назад. Мейстер Пицель заявил, что это слишком рано для плода, но съязвил что-то про дикую волчью кровь, что Санса предпочла забыть, как только услышала это. Она слышала достаточно оскорблений в адрес своей крови, чтобы реагировать на слова старика. К шевелению ребёнка в утробе добавилось и урчание живота. Санса не ела с самого завтрака. Она инстинктивно положила руку на живот в надежде успокоить его. Ей срочно надо было поесть. Она хотела предложить булочнице своё кольцо, чтобы та угостила её кусочком хлеба, Сансе думалось, что сейчас она готова съесть даже самую чёрствую краюху, но женщина, что убирала прилавок, пришла в ужас, широко распахнув глаза, когда увидела кольцо. — Что, шлюха, украла у своей хозяйки, а теперь доставляешь мне неприятности! Убирайся отсюда! Пошла вон! — Она взмахнула тряпкой в сторону Сансы, как будто хотела ударить. Санса поплелась в другую сторону, петляя среди одинаковых переулков. Она вернулась в тот район, где наткнулась на подвыпивших мужчин. Сейчас там никого не было, но в тёмно-красных витражах бедных домов удовольствий Санса разглядела своё отражение: взлохмаченные и спутанные волосы, которые никто не расчёсывал, грязное и мятое от долгой носки платье. Она провела по юбке в жалкой попытке привести его в порядок. Это было платье из розовой ткани с золотой вышивкой внизу, что сейчас скрылась за потёками грязи. Платье, что отец подарил ей перед их отъездом в столицу. Последнее платье с Севера, которое было ещё ей как раз даже в животе, и сейчас оно было безвозвратно испорчено. Королевская Гавань уничтожала любую связь с домом. Даже такое невинное напоминание. В её облике не было ничего от той королевы, что с утра раздавала хлеб беднякам. Да и она сомневалась, что кто-то в столь отдалённых уголках столицы мог знать, как выглядит королева. Она шла, пока не погасла последняя свеча в окнах. Идти дальше по темноте было невозможно. Санса остановилась у стены, прислонившись плечом. Ей нужно было отдохнуть, она и так проходила за день больше, чем когда-либо в своей жизни. Она была измучена, но понимала, что больше отдых был нужен не ради неё самой, а ради ребёнка. Ей уже запретили любые прогулки верхом, которые она так любила проводить с леди Маргери ещё до замужества. Любая нагрузка ей была вредна, и Санса старалась соблюдать предписания мейстеров. Чем сильнее рос её живот, тем сильнее крепла любовь Сансы к нерождённому дитя. Она корила себя за первоначальные мысли, что проклянёт любое семя, укрепившееся в ней. С каждым днём она всё больше и больше понимала, что в ней проросло не просто семя Джоффри, не просто имя для последующей истории Железного трона, Баратеонов и Ланнистеров, но и часть её самой, что её ребенок станет частью не только львиной семьи, но и далёкой волчьей стаи с Севера. Её малыш стал бы внуком для Эддарда и Кейтилин, Робб и Арья стали бы замечательными дядей и тётей, а Бран и Рикон были бы ему словно старшими братьями. Санса не сомневалась, что у неё родится мальчик. Во-первых, у Старков всегда первыми детьми были мальчики, она это знала из уроков истории от мейстера Лювина и септы Мордейн, а во-вторых, она понятия не имела, что Джоффри сделает с ней, если родится дочь. Конечно, Санса не думала, что Джоффри убьёт своего ребёнка, но он мог отправить её к септам или Молчаливым Сёстрам, первородная дочь короля — это проклятие для трона, и саму Сансу бы заставили рожать ещё и ещё, пока не будет мальчик. Или вообще приговорят к плахе за не выполнение долга. Возможно, после её казни Джоффри исполнит свой долг и женится на Маргери. Мысль о подруге отразилось горечью в душе Сансы. Где её подруга, почему она её бросила? Она не хотела думать, что с ней так поступили нарочно. Она слишком доверяла подруге, чтобы поверить, что та могла ее предать. Что же могло произойти? Она проснулась задолго до рассвета в сидячем положении, всё ещё прислонившись к стене. Она не заметила, как уснула, но была рада почувствовать в руке заколку. По крайней мере, её не обокрали в ночи и не сделали ничего дурного. Небо уже начинало сереть. Колокола Септы призывали к заутрене. Санса решила дождаться полного рассвета, чтобы двигаться дальше. Под звон колоколов она взмолилась Старице, дабы та помогла найти ей верный путь, и Воину, чтобы тот придал ей сил на долгий путь. Молитва помогла Сансе отвлечься от мыслей о сочном завтраке, который бы ждал её в замке или о тёплой постели, в которой ей бы позволили нежиться. То, что она считала обыденностью её жизни даже в роли пленницы обернулось роскошью в жизни королевы. Дождавшись полного рассвета, Санса продолжила путь на звон колоколов, надеясь, что ей удастся добраться до Септы. Она пыталась идти, но ей мешали люди, толпы людей, бегущих с широких улиц в более узкие. Никто не отвечал на её вопросы о том, от кого они бегут. Только кричали и вопили. Её несколько раз чуть не сбили с ног. Сансе удалось спрятаться в маленькой нише в каменной стене и ждать, когда толпы бегущих от чего-то людей все-таки закончатся. Санса боялась показаться наружу, её сердце трепыхалось как у воробья. Ей было страшно, что это начало новых беспорядков и вот тут уже никакой Пёс её не спасёт. Она прикрыла глаза, моля Отца о защите. Наконец весь шум стих. Санса неторопливо вышла из ниши и направилась туда, куда бежали люди, решив, что там безопасно. Она не знала, как долго шла, опираясь ладонью о стену, пока не увидела людей в красных плащах. До сих пор ненавидимых, она была рада видеть их сейчас. Перед глазами поплыло от усталости и недосыпа, которого она никогда раньше не испытывала, когда Санса успела осесть на землю. Как в тумане прозвучал звук рога или горна, ей было слишком плохо, чтобы разбираться в этом сейчас. Сансу затошнило, и она постепенно потеряла связь с реальностью. Перед её глазами замелькали незнакомые лица. Пока не появился он. Санса слабо вздрогнула, когда рука Джоффри легла ей на живот. Большая и тёплая. Это был первый жест с его стороны, в котором не было похоти и жестокости. Он вёл себя так, словно знал, как беспокоиться о ком-то, кроме себя. Санса тихо ахнула, когда он подсадил её в седло своей лошади. Она даже не поняла, как быстро жесткость дороги сменилось мягкостью седла, но успела ощутить цепкие руки короля. Она никогда не думала, что он может быть таким сильным, чтобы поднять её. Мерное покачивание коня и его редкие всхрапы от того, что он не привык так медленно идти заставили Сансу невольно задремать, прислонившись щекой к холодному доспеху короля и ощущая его тёплую руку на животе, придерживающую её. Ритуалы в замке тоже были для неё как в тумане. Её дергали, тащили куда-то, что-то пытались говорить. Она почувствовала себя живой и пришедшей в себя хотя бы на миг, когда слуги подали ужин. Только после того, как она проспала следующие сутки, она начала ясно мыслить, и даже Джоффри потребовал от неё объяснений только после того, как она окончательно проснулась.***
Король слушал Сансу, стоя лицом к окну и спиной к ней. Только он мог себе это позволить. Она снова вспомнила слова Родрика Касселя о том, что нельзя поворачиваться спиной к хищникам, но в этой комнате только Джоффри был хищником. Здесь никто не воспринимал её как лютоволка с полотен отцовского дома. Санса чувствовала себя рядом с мужем ланью, которой она должна была стать и стала, выйдя замуж за Баратеона. Она превратилась в кроткое животное, но Джоффри с каждым днём больше походил на льва, чем на оленя. После её долгого рассказа обо всём произошедшем Джоффри поставил жену перед фактом, что теперь, по крайней мере, один из его людей будет сопровождать её. Кроме того, Сансе теперь было запрещено покидать ворота замка в сопровождении кого-либо, кроме самого короля. Она просто кивнула в ответ. Она ожидала, что клетка, которую Маргери открыла для неё, останется открытой ненадолго. Она знала, что связав свою жизнь с Джоффри, обречёт себя на неволие. Едкое. Это хорошее слово, которое выбрала Санса, чтобы описать беспокойство своего мужа. Казалось, что её облепили со всех сторон, насильно одели в львиную шкуру. Теперь Арис Окхарт не отходил от неё ни на шаг. Он был единственным из псов Джоффри, у которого была дружелюбная морда, в отличие от Блаунта и Транта. Он был общительным и часто присоединялся к разговору Сансы с фрейлинами, чтобы пошутить, рассказать историю или посплетничать о других стражниках. Санса часто слышала, как девушки вздыхали о том, как жаль, что Окхарт носит белый плащ, в то время как другие шутили, что белый плащ не означает кастрацию или мужское бессилие. Сансе не нравились подобные разговоры. Ей было сложно поверить, что кто-то из девушек добровольно мог возлечь с кем-то из стражи короля, несмотря на то, что Окхарта можно было назвать симпатичным. Санса не отрицала, что её защитник был наименьшим из зол, которые могла предложить ей Королевская Гавань в качестве телохранителя, но это дало свои плоды. Арису приходилось проводить много времени при дворе Сансы, не отходя от неё ни на шаг, и это вылилось в то, что иногда стражем королевы становился Донтос Холлард, полный низкорослый и часто пьющий рыцарь, которого Джоффри в день своих именин назначил шутом Сир Арис позволил Донтосу хотя бы на мгновение сменить яркий сине-красный шутовской наряд на потускневшие доспехи с выдолбленным на них фамильным гербом, в шутку назвав его сиром Пьяницей. Сансе нравилось проводить с Донтосом больше времени. Для рыцаря он выглядел слишком жалко, но как собеседник прекрасно справлялся со своей ролью и даже оправдывал новую роль при дворе, веселя королеву историями из своей жизни или жонглируя первыми подвёрнутыми под руку фруктами. Санса доверяла ему, так как знала о его преданности и верности. Даже когда Донтос заступал на свой пост с едким перегаром, то он не забывал преклонить колено перед своей королевой, целовал её руку, царапая нежную кожу жёсткой щетиной светлых усов и несколько раз проговорил слова благодарности, называя Сансу своей Спасительницей с заглавной буквы. Начиналась шестая луна беременности королевы, когда к ней пожаловала Маргери. Сир Донтос без лишних вопросов впустил леди Тирелл в покои королевы. Санса знала о его нелюбви к дому из Хайгардена, которого он презрительно называл «приятно пахнущими Ланнистерами», но тем не менее он слушался Сансу и не возразил против прихода Маргери. Та, как только увидела, сидящую в кресле подругу, то тут же упала в ноги и поцеловала её руки. — Семеро, Санса, Ваше величество! Мне так жаль! Я видела, как вы ходили по лавкам, и подумала, что вы хотите купить всё необходимое для всенощной службы во славу Семерых. Так поступают многие состоятельные дамы, особенно в Староместе. Я сама была свидетелем такого ритуала, который проводила моя мать, леди из дома Хайтауэр. Маргери поцеловала ладони и тыльную сторону руки Сансы, и сердце королевы растаяло. Что бы ни говорили, она не могла долго злиться на свою подругу. Маргери была единственным лучом счастья для Сансы, и она не могла отказаться от дружбы с ней. К тому же её визит был поводом прояснить произошедшее. — Вставай, Маргери, я не сержусь. Кроме того, это моя собственная вина, что я даже не подумала предупредить тебя и ушла неизвестно куда. — О, ты королева! Тебе не за что извиняться, это я виновата, что не уследила за тобой! — Хорошо, хорошо! Мы обе были глупы, что не следили друг за другом, и хорошо, что всё закончилось хорошо. Обе дамы рассмеялись, и Санса тепло обняла Маргери за плечи. С прекрасной Розой Хайгардена её дни в качестве королевы были одиноки и скучны, а так у нее снова появилась подруга, которая делала дни светлее. В честь примирения на следующий день Маргери преподнесла королеве подарки: вырезанную фигурку оленя, стоящего на дыбах, для будущего наследника и альбом с гербарием из северных цветов, чтобы хоть где-то был кусочек дома у королевы. Теперь Санса с Маргери снова могли гулять по садам, хотя теперь им приходилось делать это в присутствии рыцаря в белом плаще, который следил, чтобы дамы не отходили далеко от замка, и чтобы никто из посторонней обслуги к ним не приближался. Через некоторое время Маргери научилась навещать Сансу, только когда её охранял сир Донтос, который всегда старался держаться поодаль, когда две благородные леди общались и гуляли. Маргери как-то призналась королеве, что неуютно чувствовала себя в присутствии сира Ариса, и Санса согласилась со своей подругой. Слишком ей было знакомо, на что способен сир Арис, который был словоохотлив со служанками и пускался в заигрывания с молодыми кухарками. Да и каждый раз его белый плащ напоминал о незримом наблюдении за ней. Хоть Арис Окхарт и любил уделять время занятиям любовью с молодыми служанками, что одевали королеву, но приказ и долг свой исполнял в меру. Он внимательно следил за временем прогулок Сансы, не давая ей и часа дольше, и вмиг советовал удалиться обратно в покои, стоило прохладному сквозняку с моря подуть в королевские сады. Он следил и за тем, в какое время дамы различных положений ходили навестить её. Во дворце стало больше купчих, которых приглашали предложить новые украшения или ткани для платьев. По настоянию Пицеля королеву нельзя было беспокоить до полудня и после захода солнца, и Арис не упустил возможности пригласить повитуху или септу на осмотр, словно Санса вот-вот должна разродиться. Она понимала необходимость этого, но не могла отделаться от ощущения, что всё это делается только для того, чтобы сообщить Джоффри, что он, как кот, наблюдает за ней, за мышью, что она дышит по воле его. Теперь у Сансы даже не было возможности менять платья, как ей охота, а только шить новые, так сильно изменилось её тело на шестом месяце беременности. За этим чуть ли не каждые три дня оббивали порог специально под визиты выделенных ей покоев, которые могли бы сойти за кабинет, если бы ей давали работать за бумагами, как полагается истинной королеве. В этих покоях уже балкона не было, но были они по-своему светлыми за счет убранства: ковер бежевого тона с причудливым узором, который ткут только в Эссосе, мебель из обработанного клена имела светло-желтый оттенок. Даже стены были оббиты светлой тканью с цветочным орнаментом, под подоконниками стояло несколько ваз и горшков с цветами, названия которого Санса не знала. В основном, эти покои Санса использовала для бесед с Маргери. Они часто сидели там на мягкой софе или на балконе в личной спальне Сансы, позволяя мечтать о том, о чём мечтают девы их лет. Маргери с улыбкой заявляла о своей уверенности, что у ребёнка Сансы будут глаза матери. Она даже в знак примирения подарила королеве детскую сорочку с вышитой золотой розой на груди. Они часто обсуждали, как назвать ребёнка, если бы у них было на это право. Санса даже подруге не призналась, что желала бы назвать сына в честь покойного отца, а дочь в честь покойной сестры. Лишь сказала, что дочь бы назвала Мирцеллой в честь прекрасной сестры короля. Маргери отхлебнула вина, сидя на софе, и весело воскликнула стоящему рядом стражу королевы, что иногда выполнял дело чашника и подливал дамам вина: — Сир Донтос, поделитесь с нами своими мыслями! — Благородные дамы, я всего лишь шут, глупый шут. — Прекратите! Представьте, что это игра. Конечно, только отец или король имеет право давать имя ребёнку, но в нашем случае это всё в одном флаконе. Но почему бы нам не помечтать? Вот я бы назвала своего сына в честь одного из моих братьев. А дочь в честь матери! — Я действительно не знаю… — Донтос вытер перчаткой пот со лба. Он всегда потел, когда нервничал. — Я не очень разбираюсь в благородных именах. — Ну ладно, ладно, не буду вас мучить. Как бы вы тогда назвали своих детей? Донтос вытер пот, который крупными каплями стекал со лба к кончику носа. Санса знала, как он боялся разговаривать с благородными людьми, опасаясь, что смертный приговор, вынесенный условно, всё равно будет приведён в исполнение. — Мои леди, если бы на то была моя воля и воля Семерых, я бы назвал своих детей в честь двух моих спасителей, сира Барристана и Её величества Сансы. — О, как интересно! И как же наша королева спасла вас? — Не думаю, что об этом стоит вспоминать, — в разговор вмешалась Санса. Она не хотела вспоминать, как смотрела на Джоффри с надеждой на его благоразумие и со страхом, что он направит весь свой гнев на неё, а не на пьяного рыцаря. Оставшись одна, она часто мысленно возвращалась к тому дню. Четырнадцатый день рождения Джоффри, его первый день рождения в качестве короля Вестероса. Тогда она не придала этому особого значения, её разум был слишком затуманен горем по умершему отцу, ненавистью к королевской семье и надеждами на победу брата, но теперь она могла вспоминать те дни гораздо трезвее. Тогда почему он послушался её?.. Почему же всё-таки он не казнил тогда опозоренного собственным пьянством рыцаря? Санса сомневалась, что он поверил, будто кровь, пролитая в день именин, сулит несчастья, Джоффри не тот, кто будет верить в приметы и следовать заповедям. А если и поверил, то тогда почему не казнил на следующий день, почему он послушался Сансу и назначил Донтоса шутом? Почувствовав, что Санса думала его отце, ребёнок толкнулся внутри. В последние дни он становился всё более и более активным. Особенно во время слушаний в тронном зале. Джоффри всегда бурно реагировал на это: хлопал в ладоши, улыбался, тыча и указывая на живот Сансы. Он считал, что это настоящий лев Ланнистеров, рвущийся к власти. «Весь в отца», — иногда проговаривал он. Знать только громко хлопала в ответ на слова короля и бормотала поздравления. Санса догадывалась, что никто из них не думал о том, что беспокойство ребёнка в утробе матери было признаком того, что это лев из Утёса Кастерли. После случившегося в городе Санса заметила, как в Джоффри что-то переменилось или, скорее сказать, открылась для неё новая черта его характера. Она сказала бы, что он стал ещё более раздражающим и прилипчивым. Теперь ему было недостаточно видеть её в тронном зале или на званых ужинах, на которую всю семью приглашала Серсея, он лично пытался навестить её в её покоях. Причём в любое время, не стесняясь, если она только-только выходила из купальни. Он нервно оглядывал её комнату, как будто что-то за занавесками могло угрожать жизни будущего наследника. В один из дней он снова нанес визит жене, и, к сожалению для нее, выбрал неподходящий момент. Именно в этот день Маргери находилась в покоях Сансы, а Донтос был её временным стражником и чашником. Раздражение Джоффри не заставило себя долго ждать. Его глаза вспыхнули гневливым огнем, и по лицу пошли красные пятна. Он перевёл взгляд на леди Маргери. Ему не нравилась эта её лисья улыбка. В глубине сердца он боялся, что леди Маргери расскажет Сансе о своём визите, что причина её визита станет известна. Хотя он и понимал, что Тирелл пришла к нему сама и он не прикоснулся к ней в тот вечер, но та мужская природа, которая часто двигала королем Робертом, всё ещё хотела выяснить, от чего он отказался, женившись на Сансе. И Джоффри не хотел сближения Маргери и своей жены. Это должно быть два разных мира, которым он запретил бы пересекаться. Он указал пальцем на леди Маргери. — Вон! Убирайтесь из покоев королевы! И ты. — Джоффри будто побагровел сильнее, когда посмотрел на Донтоса. — Что-то я не припомню, чтобы шуты носили доспехи. Я назначил тебя королевским шутом, но мне почему-то не до смеха. А где же Окхарт?! — Санса открыла рот, чтобы возразить, но король грубо прервал её: — Ни слова! Из-за произошедшего охрана Сансы была усилена. Теперь к ней был приставлен Лансель Ланнистер, который не расставался с новым королевским подарком и не особо спешил покидать тёплую Королевскую Гавань дабы отправится в замок Дарри в Речных землях, где уже наступила осень, и, видимо, переложил заботу о поиске наследников на плечи родителям, что были в далёких Западных землях. Теперь он был буквально её постоянным стражем. Он больше не был похож на того раненого юношу, к которому Санса звала на помощь и который принял титул лорда, лёжа на мейстерской постели, сражаясь с Неведомым. Он снова был похож на типичного представителя династии Ланнистеров: золотые волосы он собирал в хвост, завязывая их тонкой лиловой лентой, на пост он заступал в своих ланнистерских доспехах в красном плаще с золотой каймой и вычурно клал руку на рукоять меча, словно готов был в тот же миг обнажить клинок и защитить королеву. Как знала Санса, имени меча он не сменил, что несколько её расстраивало. Именно этому клинку она дарила свой поцелуй, когда Джоффри в унизительной для Сансы манере обнажил меч и приказал ей благословить его на бой поцелуем. Выросшая на романтических историях, в любой другой ситуации она поцеловала бы сталь любимого человека, что уходил защитить город, но это был Джоффри! Да и ещё так унизительно опустил меч на уровне чуть ниже ремня на поясе. Санса потом по пути в Твердыню Мейгора то и дело вытирала губы рукавом платья, чтобы стереть ощущение клинка. Ей хотелось, чтобы Лансель сменил имя для меча. Так хоть у нее не было бы ощущения, что она целовала клинок какого-то незнакомца. Оставь Джоффри меч при себе, Сансе было бы легче. Она покорной женой проводила супруга на битву. Ничего удивительного в этом не было. Но теперь Сансе казалось, что в ту ночь она провожала на бой Ланселя, благословляла его сталь поцелуем. И этот жест в ее понимании был изменой мужу, каким бы тот ужасным не был. Джоффри отозвал Ариса за то, что тот осмелился доверить королеву шуту, но не отозвал его из собственных телохранителей, видимо, предпочитая держать рядом с собой верного и умного рыцаря. Санса догадывалась, что Окхарт, вероятно, понёс какое-то наказание, потому что Джоффри определённо не оставил бы ничего подобного без внимания, но она не осмеливалась выяснять. Она достаточно наблюдала за гвардейцами, чтобы точно знать, что эта троица, состоящая из Блаунта, Транта и Окхарта была предана исключительно Джоффри, а не всей королевской семье, как предписывала задача гвардии, и Санса сомневалась, что хоть от кого-то из них король готов отказаться или изгнать. Сейчас же королеву больше волновал Лансель: с ним было сложнее, чем с предыдущим стражем. Если Окхарт и относился к ней немного снисходительно, но выполнял все её приказы, то Ланнистер, хотя и выполнял работу гвардейца, делал это с таким высокомерием, какое присущим было этой семье. Для него существовало только два закона: слово Джоффри и слово Серсеи, и до сих пор неизвестно, который из них имел для него большее значение. На седьмой луне беременности Сансе запретили посещать богорощу, так как оба мейстера были уверены, что она находится слишком далеко от замка и такая прогулка не пойдёт Сансе на пользу, а в случае угрозы плоду ни одна из повитух не сможет находиться достаточно близко, чтобы оказать первую мейстерскую помощь. Из-за этого Сансе пришлось довольствоваться лишь видом на место молений своих предков с балкона покоев. Даже сами комнаты стали меняться в зависимости от её положения: ковры были заменены на другие, с более толстым ворсом, а на кровати появилось больше подушек, но самое главное, установили деревянную колыбель с выжженным изображением львят, бегающих друг за другом, оленят, резвящихся на лугу среди цветов, а на внутренней стороне стенки, в самом углу, был выжжен свернувшийся клубком щенок лютоволка. Санса не знала имени мастера или мастерицы, но мысленно поблагодарила и пообещала помолиться Кузнецу за их талант. Санса была счастлива знать, что символ ее семьи будет сопровождать ее дитя с первых дней жизни. Над камином начали появляться фигурки Матери и Воина, вырезанные из лошадиной кости. Воин, потому что все ожидали, что у королевской четы родится сын, поэтому хотели, чтобы любимый бог всех мальчиков защитил будущего принца прямо сейчас. Санса часто ловила себя на мысли, что ищет черты леди Кейтилин в образе Матери, а в образе Воина — брата. Он бы сейчас был куда старше и взрослее, наверняка пустил бы бороду. Он всегда гордился, когда на его щеках проступала щетина. Ей действительно хотелось поговорить со своей матерью, как женщина с женщиной. Санса ощущала свою нужду в материнской поддержке, она хотела видеть нежную улыбку своей матери, когда подарит ей внука. Санса обняла свой живот… Леди Кейтилин стала бы замечательной бабушкой. На ум пришло сравнение со старой няней Нэн, которая казалась трёхлетней Сансе настолько старой, что воспитывала самого Торрхена Преклонившего Колено. Любящая, но строгая, чьих сказок ребёнок ждал бы больше всего. Но вместо такой бабушки ребёнок получил Серсею Ланнистер. Санса не хотела, чтобы она находилась рядом с её ребенком. Она не хотела, чтобы Серсея вонзила когти в невинную душу и вырастила нового Джоффри. Санса хотела, чтобы её милый ребёнок был храбрым, как Робб, или любопытным, как Бран. По мере приближения родов Санса замечала изменения в поведении Серсеи. До этого королева-мать никак не показывала, что на неё повлияло изменение статуса Сансы при дворе. Они не общались, кроме как на ужинах, и Серсея никогда не навещала невестку, но на седьмой луне та же едкая озабоченность, что и у Джоффри, проявилась и у его матери. Она сменила нескольких её служанок. Новые были старше и вели себя по-другому. Серсея объяснила изменения следующим образом: — Они принимали все мои роды. Они знают своё дело, когда речь заходит о рождении наследников. Сансе пришлось согласиться. Хотя никто не спрашивал ее мнения, она была благодарна королеве-матери за то, что та заботилась о ней таким образом, поручив её тем, кому доверяла даже она сама, гордая львица Утёса Кастерли. Несмотря на всю свою ненависть к гордой львице, Санса не могла признать, что Серсея знала, как защитить детей, как сохранить короны на их золотых головах, и Санса была уверена, что женщины, которых ей дала в услужение Серсея, тоже знали, как позаботиться о наследнике, как только тот придёт в этот мир. С того момента, когда Джоффри прогнал Маргери, а Лансель запретил той даже приближаться к покоям королевы, Санса проводила свои вечера за вышиванием и шитьем. Она снова была наедине со своими мыслями и печалью. Джоффри забрал семью, свободу, а теперь и подругу. Она не должна была удивляться, но горечь осела у неё в груди. Теперь в свободное время она не вышивала просто узоры по краям наволочек и шалей, теперь она сама украшала простыни и рубашки, некоторые из которых сама сшила, для будущего ребёнка, вышивая по краям львят, которые должны были изображать её сына. Вышивая, она клялась себе, что сделает всё, чтобы оградить сына от влияния его отца. Она помнила, как однажды в слезах сказала отцу, что её сын от Джоффри будет гордым, как лев, и храбрым, как волк. Теперь сердце Сансы горело исполнить это обещание. Её сын не станет Джоффри Вторым. Он будет добрым и любящим. Он будет ласковым и разумным. У него будет всё, чего не нет у его отца в душе, и Санса обещала рассказать ребёнку о большой волчьей стае из Винтерфелла, с которой её сын никогда не познакомится лично, которая жила только в воспоминаниях королевы.
