Чужая звезда

      Воздух утра был холодным и влажным, наполненным терпким ароматом хвои и влажной земли. Лес встречал их напряженной тишиной — не мирной, а выжидающей, будто сама тьма между деревьями затаила дыхание, наблюдая за незваной гостьей. Леголас отдавал приказы коротко и четко, но каждый его взгляд непроизвольно возвращался к Астре. Она стояла поодаль, закутанная в его плащ, который казался на ней огромным саваном, и пыталась привести себя в порядок: наскоро собрала сияющие волосы в высокий хвост, отряхнула свой черный рюкзак. Она выглядела настолько хрупкой на фоне исполинских деревьев, что у него свело желудок от предчувствия боли.       “Она не вынесет и дня такого пути, ” — с горькой ясностью подумал он, чувствуя через связь не просто физическую усталость, а глубочайшую душевную истощенность, пронизывающую каждую клеточку ее существа. Это была усталость не от ночи на холодной земле, а от самого факта существования в этом чуждом, враждебном мире.       Когда отряд тронулся в путь, Астра шла, сжимая в онемевших пальцах грубую шерстяную ткань плаща. Ее ноги, привыкшие к ровному асфальту, путались в переплетениях корней и скользили по мшистым камням. Дыхание сбивалось, в груди кололо, но она стиснула зубы и шла, пытаясь отвлечься от ноющей боли в мышцах, после ночного забега. Ее ум, притупленный сначала шоком, теперь начинал работать с привычной методичностью, ища хоть какую-то опору в этом хаосе. И этой опорой стал он — ее молчаливый спаситель.       Он говорил редко, только отрывистые команды, которые повисали в воздухе, холодные и безличные: «Стой!», «Выше по склону!», «Меняем направление!». Его голос был чистым, низним, но абсолютно плоским — без эмоций, без интонаций. Казалось, что он не живое существо, а безупречный механизм, запрограммированный на выживание, где любое проявление чувств считалось смертельно опасным сбоем.       Но его тело говорило на ином, более правдивом языке, и Астра, художник, привыкший подмечать мельчайшие детали и полутона, читала его с первых же шагов.       Она заметила, как он всегда, абсолютно всегда ставил себя между ней и самой густой, непроглядной чащей, откуда могла исходить угроза. Как его правая рука, свободная от лука, непроизвольно касалась рукояти кинжала, когда в кустах раздавался подозрительный шорох — его длинные пальцы слегка поглаживали резную кость рукояти, будто успокаивая себя этим тактильным контактом.       И странное дело — в эти моменты она сама чувствовала всплеск чужой, острой настороженности, которая накатывала извне, заставляя сердце биться чаще. Эти чужие эмоции, смешиваясь с ее собственным страхом, смущали и пугали ее. «Откуда они?»       Его взгляд, холодный и отстраненный при отдаче приказов товарищам, становился острым, сфокусированным и почти болезненно внимательным, когда на долю секунды скользил по ней — быстрый, проверяющий взгляд, который тут же, поймав себя на этом, отводился, словно он обжегся о собственное нарушение правил.       “Он заботиться», — поняла она с удивлением, и это осознание было одновременно теплым и тревожным. — «Но стыдится этой заботы. Или боится ее.» — Эта мысль заставила ее по-новому, с пристальным интересом разглядывать его молчаливую, угловатую фигуру, идущую впереди.       Во время первого привала, когда эльфы расселись поодаль, тихо переговариваясь на своем мелодичном языке, она, собравшись с духом, подошла к нему. Он стоял, прислонившись к шершавому стволу древней сосны, и смотрел в глубь леса, но его поза — чуть подавшиеся вперед плечи, сцепленные за спиной руки — выдавала напряжение.       — Этот лес… — ее голос прозвучал тише, чем она хотела, сорвавшись на полуслове. Она сглотнула комок в горле и начала снова, заставляя себя говорить громче. — Он всегда был таким?       Леголас вздрогнул, будто пойманный на чем-то запретном. Он не посмотрел на нее, его взгляд продолжал блуждать по темным, покрытым мхом стволам, выискивая невидимую глазу опасность.       — Нет, — одно-единственное слово. Сухое, как осенний лист, опавшее и истлевшее, лишенное всякой надежда.       — А каким он был? — не унималась она, чувствуя интуитивно, что задера какую-то живую, незаживающую рану.       На этот раз он медленно, почти нехотя повернул голову. Всего на пару градусов. Его голубые, прозрачные, как вода в горном озере, глаза мельком встретились с ее сиреневыми, и она увидела в них не просто лед и отстраненность, а целую пропасть немой, выстраданной боли, которая была старше, чем она могла себе представить. И в этот же миг ее накрыла волна чужой, древней тоски — такой острой и реальной, что перехватило дыхание. Это было не ее чувство. Это было эхо его скорби.       — Зеленым, — выдохнул он, и в этом слове прозвучала такая тоска по утраченному раю, такая бездонная скорбь, что у Астры сжалось сердце. В этом слоге жила память о солнце, которое она не видела здесь, о чистом воздухе, которого сейчас нет, о жизни, которая бурлила здесь до того, как все поглотила эта гнетущая тишина. Затем, словно спохватившись, что сказал слишком много, обнажил кусочек своей души, он резко, почти грубо отвернулся, его взгляд снова стал жестким и невидящим. — Отдыхай. Через полчаса выступаем.       Его спина снова стала непроницаемой каменной стеной, отгораживает его не только от враждебного леса, но и от нее. Но Астра уже успела прочесть главное: этот эльфийский принц говорил с ней не словами, а своим молчанием, не речами, а своими поступками. Его истинная забота проявлялась не в пустых обещаниях, а в том, куда он ставил свои ноги, чтобы протоптать для нее более легкий путь, в том, как его пальцы лежали на тетиве лука, всегда наготове, в том, как его широкие плечи всегда были напряжены, неосознанно образуя живой, нерушимый щит между ней и всем миром.       Именно в этот момент к ней подошел незнакомый эльф. Его появление было бесшумным, но в нем было что-то иное — нарочитое, почти кошачье. Он был строен, красив. как и все его сородичи, но в его светлых глазах плескалась странная беспокойная глубина. Тень, казалось, не просто окружала его — она проникла внутрь, сделав взгляд чуть более острым, улыбку — чуть более напряженной.       — Утомительная прогулка, не правда ли, дитя людей? — его голос был сладковатым, но в нем слышался легкий, неприятный подтекст. Он окинул ее фигуру, закутанную в плащ Леголаса, оценивающим взглядом, от которого по коже побежали мурашки. Это был не просто взгляд любопытства. В нем читалось что-то… голодное. — Наши леса. увы, не приспособлены для нежных ног.       Астра инстинктивно отступила на шаг.       — Я справлюсь, — тихо, но твердо сказала она.       — О, не сомневаюсь, — он улыбнулся и его улыбка была слишком широкой. — Сильный дух. Это… интересно. — Его взгляд задержался на ее шее, на пряди белых волос, выбившихся из хвост. — Кстати, я не представился. Туриндор.       Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Астра почувствовала, как по спине пробежал холодок. В его поведении было что-то неуловимо неправильное, чуждое той сдержанной грации, что была присуща другим эльфам.       В этот момент Леголас, стоявший недалеко от них и изучавший карту, резко обернулся. Его взгляд, острый и холодный, как лезвие, впился в Туриндора. Ни слова не было сказано, но воздух между ними натянулся, словно тетива.       Туриндор почувствовал этот взгляд. Он медленно, почти лениво ответ глаза от Астры и встретился взглядом с принцем. На его лице не было страха или раскаяния — лешь легкая, вызывающая усмешка. Он слегка склонил голову в почтительности и так же бесшумно отошел, растворившись среди других воинов.       Но напряжение не ушло. Леголас продолжал смотреть ему вслед, его пальцы сжались в кулаки. «Тень коснулась его», — в отвращением подумал он. — «Она разъедает его изнутри, пробуждая то, что должно спать вечным сном в эльфийской душе». И теперь эта испорченная сущность обратила свой взор на Астру.       Астра, все еще дрожа, поймала взгляд Леголаса. В его глазах она увидела не просто гнев. Она увидела готовность к защите. И что-то еще… темное, что заставило ее сердце забится чаще уже по другой причине.       К полудню тропа привела их к неглубокому, но стремительному ручью. Шум воды, падающей с каменистого уступа, заглушал все остальные звуки, создавая обманчивое ощущение уединения. Упавшее дерево, покрытое скользким изумрудным мхом, служило единственным мостом через бурлящий поток.       Эльфы начали переправу с той же грациозной легкостью, что и во всем. Один за другим они скользили по неровной поверхности, их ступни будто прилипали к древесине. Казалось, что они не шли, а танцевали над стремительным потоком.       Астра замерла на краю. Вода с грохотом неслась под ней, и один неверный шаг означал бы падение в ледяную пену. Холодный ком страха сдавил ей горло. Но на этот раз она не просто смотрела на препятствие — она смотрела на него.       Леголас уже стоял на другом берегу. Его поза была, как всегда безупречной — спина прямая, руки скрещены на груди. Но Астра, все утро изучавшая его молчаливый язык, заметила мельчайшие детали. Как его пальцы слегка постукивали по локтю. Как его взгляд, вместо того, чтобы сканировать окрестности, был прикован к ней. Как мышцы его шеи были напряжены больше обычного. Она снова чувствовала тот же странный, чужой импульс тревоги, на этот раз такой сильный, что она ощутила его почти как физический толчок.       “Он не просто ждет», — поняла она. — «Он беспокоится. И, кажется, даже немного боится. За нее.»       Эта мысль придала ей странной уверенности. Она сделала шаг на бревно, и ее нога тут же поползла в сторону. В тот же миг она увидела, как тело Леголаса напряглось, готовое к рывку. Он сделал два шага у краю берега и протянул руку. Не как приказ, а как предложение. Как вопрос.       — Дай мне свою руку, — его голос прозвучал не резко, как утром, а низко и… настойчиво? Как будто он просил ее доверии.       Астра протянула дрожащую ладонь. Его пальцы обхватили ее запястье — крепко, но не больно. Коа его руки была удивительно гладкой, но ладонь была покрыта характерными для воина мозолями. По ее руке пробежала волна тепла, знакомого и все еще пугающего своей интенсивностью. Но в этот раз в нем не было страха — только острое, электризующиеся осознание близости и странное чувство безопасности.       Он не тянул ее, а просто служил опорой, пока она сама, медленно и осторожно, пробиралась по скользкому дереву. Каждый ее шаг отзывался в его сжатых пальцах. Когда она наконец ступила на твердую землю, он не сразу отпустил ее руку. Всего на секунду дольше, чем было необходимо.       — Ты… ты тоже это чувствуешь? — прошептала она, не в силах сдержаться.       Он быстро отступил, его лицо снова стало маской невозмутимости. Но Астра уже знала правду. И эта правда заставила ее сердце учащенно забится. Он чувствовал. Чувствовал то же пьянящее тепло, ту же странную уверенность, что разливалась по ее жилам. И этот внезапный разрыв контакта был красноречивее любой лжи. Он не просто отстранился — он убегал. И в этом бегстве было столько же признания, сколько и в его молчаливой заботе.       Леголас шел впереди отряда, но каждый нерв его тела был прикован к тому, что осталось позади — к призрачному теплу на его ладони, к тому месту, где всего несколько минут назад лежали ее тонкие, дрожащие пальцы. Он сжимал и разжимал кисть, пытаясь стряхнуть с кожи это навязчивое ощущение, но оно впилось в него глубже, чем любая физическая рана. Через связь, ставшую после ручья еще более явственной, доносилось эхо ее облегчения — теплое, светлое, пьянящее. И это было… неправильно. Невыносимо. Он не имел права чувствовать это удовлетворение, эту странную, глубинную радость от того, что смог защитить, что его прикосновение даровало ей чувство безопасности. Не он ли сам, своим высокомерием и глупостью, бросил ее в эту самую опасность? Теперь и она сама начинает догадываться о связи, возможно, уже поняла.       “Она должна бояться меня. Ненавидеть. А не… доверять», — с горькой ясностью думал он, чувствуя, как по связи пробивается очередная крошечная волна чего-то теплого и любопытного, направленная в его сторону. Каждый такой всплеск был уколом в его совесть, напоминая о пропасти между его виной и ее неведением. Его мрачные мысли прервало оживление позади. Туриндор снова оказался рядом с Астрой. На сей раз он что-то рассказывал, жестикулируя с преувеличенным энтузиазмом, и его голос, слишком громкий и нарочито-сладкий, резал слух Леголасу, словно скрежет железа по стеклу.       –… и я говорю тебе, в наших чертогах есть залы, где светятся сами стены, а фонтаны поют старые песни о любви и утрате, — вещал Туриндор, и Леголас, к своему раздражению, сквозь связь чувствовал легкую, непроизвольную заинтересованность от Астры. — Куда интереснее, чем эти мрачные коридоры и бесконечные патрули, где наш принц проводит все свое время. словно затворник.       Астра вежливо кивнула, но сделала шаг в сторону, увеличивая дистанцию между ними. Ее взгляд на мгновение метнулся к спине Леголаса. будто ища невидимую поддержку.       — Звучит… красиво, — ответила она сдержано.       Туриндор, воодушевленный хоть каким-то ответом, воспринял это как приглашение. Он снова приблизился к ней. Его глаза, светлые и насмешливые, с нескрываемым восхищением скользнули по ее былым как лунный свет волосам.       — А они… они словно сотканы из самого сияния Итиля. Не видел я такого дара даже у самых знатных дев нашего народа. Позволишь?       Леголас замер на месте. Его спина стала абсолютно прямой, каждый мускул напрягся, как струна. Его эльфийский слух и их связь рисовали картину с пугающей четкостью. Он почувствовал, как Туриндор протянул руку, через связь хлынула волна щемящего смущения и нарастающей тревоги Астры. Ее молчаливое «нет» прозвучало в его душе громче любого крика.       «Не смей», — пронеслось в его голове с такой слепой, первобытной яростью, что в висках застучало.       В тот момент, когда кончики пальцев Туриндора почти коснулись пряди ее волос, Леголас обернулся. Медленно, как хищник, оценивающий добычу. Его взгляд, холодный и отточенный, как лезвие лучшего клинка, скользнул по протянутой руке Туриндора, заставив ее замереть в сантиметре от цели. Ни слова не было сказано. Но воздух вокруг сгустился, наполнившись неоспоримой угрозой. Насмешливая улыбка слетела с лица молодого эльфы, сменившись маской внезапного страха.       — Восточный склон. проверить следы. Немедленно, — голос Леголаса прозвучал тихо, почти бесстрастно, но с такой сокрушительной силой внутренней команды, что у нескольких ближайших эльфов выпрямились спины.       Туриндор побледнел, пробормотал что-то невнятное и поспешно ретировался, растворяясь в чаще. Леголас снова повернулся вперед, продолжая путь, но внутри него бушевала буря, куда более страшная, чем любая внезапная атака орков. Эта вспышка чистой, неконтролируемой ярости… Она пугала его. Он терял контроль. над ситуацией. Над отрядом, который теперь наверняка шептался за его спиной. над собой.       Астра стояла на тропе, слегка дрожа, и через связь он чувствовал сложную, горькую смесь облегчения от того, что Туриндор ушел, и нового, неприятного осознания — ее присутствие уже вызвало открытый конфликт. Она почувствовала себя яблоком раздора, проблемой, из-за которой принц едва не сорвался на своего же воина. И хуже всего было то, что сквозь этот клубок эмоций пробивалась тонкая ниточка обиды — не на Туриндора, а на него, Леголаса. Как будто его молчаливая, устрашающая ярость причинила ей больше боли и смущения, чем назойливое внимание другого эльфа.       Вечерний привал был особенно тягостным. Воздух висел тяжелый, наполненный невысказанным. Астра сидела поодаль от общего костра, на поваленном стволе, втянув голову в плечи, и старалась казаться невидимой. Через связь Леголас чувствовал всю сложную гамму ее переживаний — жгучий стыд от дневного инцидента, досаду на то, что стала невольной причиной раздора, и ту самую, тонкую, но отчетливую обиду, направленную в его сторону.       К Леголасу, стоявшему в стороне и наблюдающему за периметром, бесшумно подошел Галадон. Воин молча сел на валун рядом, его глаза, видевшие сотни таких патрулей и десятки молодых горячих голов, были полны той самой мудрой, усталой печали, что всегда появлялась, когда он видел, как кто-то наступает на знакомые, острые грабли.       — Ревность — плохой советчик, принц, — тихо произнес он, глядя не на Леголаса, а на потрескивающие в костре поленья. — Особенно когда ее объект даже не понимает, почему внимание к ней со стороны других так важно для тебя. Для нее твоя реакция — лишь проявление непонятной суровости.       Леголас сжал кулаки, чувствуя, как по натянутым сухожилиям проходит дрожь.       — Это не ревность, Галадон. Это… ответственность. Я привел ее сюда. Я должен защищать, — он почти поверил в это сам.       — Защищать — да. Это твой долг, — эльф мягко покачал головой. — Но то, что было сегодня… ты не защищал, Леголас. Ты метил территорию. И делал это так громко и яростно, что теперь, я уверен, половина отряда строит догадки, а вторая шепчется за ее спиной, видя в ней лишь источник проблем. Ты думал о том, каково ей сейчас? Одинокой среди нас, чуждой, да еще и ставшей причиной гнева своего якобы защитника?       Леголас промолчал, потому что не мог возразить. Через связь до него донеслась именно та боль, о которой говорил Галадон — острое, унизительное ощущение себя чужой, неправильной, обузой.       — Она все равно узнает правду, Леголас, — голос Галадона стал еще тише, но оттого еще весомее. — Правда, как подземный родник, всегда находит путь на поверхность. И лучше, чтобы она услышала ее из твоих уст, честно и прямо, чем из чужих, облеченных в яд, насмешку и домыслы.       — Признаться? — Леголас горько усмехнулся, и в этом звуке не было ни капли его привычной надменности. — Сказать, что я вырвал ее из родного мира, из всей ее жизни, из-за мальчишеского каприза и желания доказать свою правоту? Что она оказалась здесь, в этом аду, лишь потому, что я не смог сдержать свой гнев? Превратить ее жалкие остатки доверия в пепел?       — Она заслуживает правды, какой бы горькой она ни была, — безжалостно настаивал Галадон. — А ты… ты заслуживаешь возможности искупить свою вину честно, глядя ей в глаза, а не прятаться за маской благородного спасителя, которую ты сам же и осквернил.       С этими словами Галадон поднялся и ушел, оставив Леголаса наедине с его мыслями и тягостным взглядом, прикованным к Астре. Она сидела, склонив голову, и в свете костра ее белые волосы казались серебряным нимбом вокруг осунувшегося личика. И впервые за весь этот долгий день он ясно осознал, чего боится на самом деле. Не ее гнева. Не ее ненависти. Он боялся того, что увидит в ее сиреневых глазах после признания — не ярость, а глубочайшее, бесповоротное разочарование. И понимание, что все ее робкое, хрупкое, начинающее прорастать доверие было с самого начала построено на фундаменте лжи. И это, понимал он, будет в тысячу раз больнее, чем любой удар мечом.       Пока эльфы разбивали лагерь, Астра нашла укромное место под развесистой елью и наконец решилась достать из рюкзака блокнот. Пальцы ее дрожали, когда она проводила первую линию — это была попытка обрести почву под ногами в этом новом мире, вернуть себе хоть каплю контроля.       Сначала она пыталась зарисовать пейзаж, но взгляд постоянно возвращался к людям, окружавшим её. И вот на чистом листе стали появляться лица. Беглые, но точные зарисовки. Суровый профиль Галадона. Насмешливый изгиб губ Туриндора. Одухотворенное лицо Аэдона…       И он. Леголас. Но не тот, каким он был сейчас — стоящий на страже с каменным лицом, а каким она увидела его у ручья: с размытыми в напряжении чертами, где сквозь маску воина проступала человеческая уязвимость.       Леголас наблюдал за ней из тени, и через связь приходило странное ощущение — будто она не просто рисует, а расшифровывает их. Подходя ближе, он нарушил тишину:       — Почему ты рисуешь нас?       Астра не вздрогнула.       — Чтобы понять. Ваши лица… они как страницы книги, написанной на неизвестном языке. Я учусь читать. — Она закончила штриховку. — В моём мире я часто рисовала людей в кафе, на улицах… Это помогало почувствовать связь с незнакомцами. –Она перевернула страницу и показала ему свой сегодняшний эскиз. Это был он — но с таким усталым и потерянным выражением, что Леголас невольно отшатнулся. — Я вижу боль, — тихо сказала она. — И мне кажется, ты давно уже не позволял себе быть просто… живым. Не принцем, не воином. А просто собой, — ее слова попали в самую сердцевину той пустоты, что он так старательно скрывал. В этот момент он с ясностью понял — Галадон прав. Она заслуживает правды.       — Ты… очень наблюдательна, — произнес он с трудом.       — Это профессиональная деформация, — слабо улыбнулась она. Затем, после мгновения колебаний, она перелистнула несколько страниц назад. — Хочешь… увидеть мой мир?       Леголас кивнул, и его сердце неожиданно забилось чаще. Астра начала медленно перелистывать страницы, и перед ним разворачивался мир, столь же чуждый и непостижимый, как ее присутствие здесь.       — Вот это… кафе, где я работала, — она показала на зарисовку интерьера с маленькими столиками, стульями и стойкой, заставленной незнакомыми ему предметами. На рисунке были люди, сидящие с чашками, странные осветительные приборы на потолке, окна, через которые виднелись не деревья, а высокие каменные строения. — Я проработала там три года. Запомнила каждый уголок.       Леголас смотрел, завороженный.       –Эти сооружения… они из камня? Такие высокие?       — Да… В них живут и работают. Иногда в одном таком… здании… может быть больше людей, чем во всём вашем лесу. — Она перевернула страницу. — А это — парк недалеко от моего дома. Единственное место, где было по-настоящему зелено. — На рисунке была аллея с аккуратно подстриженными деревьями, скамейки, дорожки, посыпанные чем-то серым, и снова — очертания каменных исполинов на заднем плане.       — Он… очень упорядоченный, — заметил Леголас, сравнивая нарисованные деревья с дикими великанами, окружавшими их.       — Да, у нас всё упорядочено. Расписано по минутам. — В ее голосе прозвучала грусть. Она перелистнула еще. — А это — моя бабушка. — На рисунке была пожилая женщина с удивительно молодыми, добрыми глазами такого же сиреневого оттенка, как у Астры. Она сидела в кресле, укутанная в плед, и вязала. В каждой линии чувствовалась такая любовь и нежность, что у Леголаса перехватило дыхание. — Она вырастила меня. Учила рисовать… и верить, что мир может быть прекрасным. — Астра провела пальцем по изображению. — Ее не стало год назад.       Леголас смотрел на рисунок, потом на Астру, и его охватила новая волна стыда. Он вырвал ее не просто из мира, а из мира, где жила память о самом дорогом человеке.       — Она… очень красивая, — тихо сказал он. — И глаза… как у тебя.       Астра улыбнулась, и в этот раз улыбка была настоящей, хотя и грустной.       — Спасибо. — Она закрыла блокнот. — Вот такой он, мой мир. Каменный, шумный, но… родной.       Они сидели в тишине, и Леголас понимал, что только что ему показали не просто рисунки, а душу этой девушки. Ее воспоминания, ее потери, ее любовь. И с этой мыслью груз его вины стал ещё тяжелее.       Ночь опустилась на лес густая и беззвездная. Леголас лег, но сон бежал от него. Перед глазами стояли образы из ее блокнота — каменные исполины, уютное кафе, доброе лицо старушки… Решение было принято — он скажет ей правду завтра. Но это знание не принесло покоя.       И тогда случилось нечто новое. Сквозь дремоту Астры до него донеслось смутное, но яркое чувство. Не страх, не боль. А теплое, щемящее волнение, связанное с… ним. С тем, как его пальцы сжали ее запястье у ручья. С звуком его голоса. С тем, как он стоял, заслоняя ее от леса.       «Она… думает обо мне?» — Мысль была одновременно пугающей и пьянящей. Это было зарождающееся влечение. Настоящее, человеческое.       И тогда его пронзила новая, еще более горькая мысль. -А что, если он разрушит и это?       Леголас смотрел на спящую Астру и впервые позволил себе признать самое страшное: он уже не мог представить, что завтра эта связь может оборваться. Что эти сиреневые глаза больше никогда не посмотрят на него с тем сложным, теплым чувством.       Когда он наконец погрузился в беспокойный сон, связь принесла ему нечто новое — не отголоски ее чувств, а цельное воспоминание, яркое и живое, словно он сам оказался в ее мире.       Ему снилось, что он стоит в том самом кафе с ее рисунка. Воздух был наполнен странными, но приятными запахами — обжаренных зерен, сладкой выпечки, чего-то молочного и пенистого. Со всех сторон доносился гул голосов, смех, шипение какой-то машины за стойкой. Он видел Астру — но другую, более лёгкую, улыбчивую. Она была в длинном фартуке поверх простой одежды, а в руках держала поднос с несколькими чашками с коричневой жидкостью.       — И вот он опять, этот тип с ипотекой, — говорила она, обращаясь к рыжеволосой девушке за стойкой. — Полчаса рассказывал, как у него кредит на тридцать лет, а потом оставил десять процентов на чай. Десять!       Девушка за стойкой заливисто рассмеялась, вытирая бокал.       — Ась, да ты сегодня в ударе! Может, это твоё призвание — психолог-официант? Выслушиваешь чужие проблемы и получаешь за это десять процентов.       — Мечта детства, — фыркнула Астра, расставляя чашки на подносе. — Знаешь, а ведь когда-нибудь я напишу книгу. «Исповеди кофейни». Все эти истории… они ведь как готовые персонажи.       — Только не забудь меня выписать красавицей-барменшей с трагической судьбой, — подмигнула рыжеволосая.       — Обязательно. С тайной прошлого и загадочным поклонником-миллионером, — Астра улыбнулась, и в этой улыбке была вся ее прежняя жизнь — простая, земная, наполненная маленькими радостями и знакомыми заботами. — Ладно, понесла этот заказ, а то мои «персонажи» заждались.       Леголас наблюдал, как она легко скользит между столиками, как улыбается клиентам, как ее белые волосы выбиваются из небрежного пучка. Она была здесь своей. Частью этого шумного, странного, но живого мира. И он понял с новой силой — он не просто забрал ее из дома. Он вырвал ее из жизни, где у нее были друзья, работа, мечты, где она смеялась и жаловалась на чаевые, где планировала написать книгу.       Сон начал таять, но последним, что он увидел, была Астра, смотрящая в окно кафе на сумеречный город. В ее глазах была та самая тоска, которую он иногда ловил в ее взгляде здесь, в Лихолесье. Тоска по чему-то большему. И он понял, что даже в ее собственном мире она искала чего-то, что не могли дать ни кофейня, ни городские улицы.       Проснувшись до рассвета, Леголас лежал с открытыми глазами, глядя в темноту. Образ улыбающейся, живой Астры из сна смешался с образом спящей рядом девушки. Две жизни. Две реальности. И он, своим высокомерием, разрушил одну, чтобы создать эту — полную страха и неопределённости.       — Прости, — беззвучно прошептал он в ночь, зная, что эти слова — лишь ничтожная часть того, что он должен будет сказать ей с восходом солнца.