Равновесие

Я сидела у окна. Ночь была холодной и ясной, но в моей голове всё было мутным. Я чувствовала, как эффект таблеток медленно, но верно рассеивается, оставляя после себя чувство вины и пульсирующую пустоту. Я не спала. Не могла. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела руки отца, тянущиеся за контрактом, и мерцающий свет в глазах Люциуса. Свет от уличного фонаря проникал сквозь занавески, рисуя странные, зыбкие тени на стене. Я не была уверена, было ли это из-за усталости или из-за химической реакции в моём мозгу. И тут я увидела её. Она сидела на краю подоконника, поджав колени. Та же самая девочка с фотографии: каштановые вьющиеся волосы по плечи, зелёные, как лес, глаза. Майя Руцберг. Пятилетняя. Я знала, что это галлюцинация. Знала, что это цена, которую я плачу за бессонные ночи и химическое спокойствие, но голод по этому разговору был сильнее логики. Я осторожно потянулась к ней, но моя рука прошла сквозь воздух.       — Майя, — мой голос был хриплым от неиспользованных эмоций. — Ты здесь. Она улыбнулась. Её улыбка была чистой и печальной, как старая песня.       — Ты скучала, Астерия, — прошептала она. Я кивнула, слёзы подступили к горлу, но дисциплина удерживала их. Я должна была сказать ей самое важное.       — Я отомстила за тебя, — сказала я, и это было торжество и признание одновременно. — Люциус. Он пойман. Он не сможет больше никому причинить боль. Я справилась. Я стала Героем, чтобы найти его. Всё, что я делала, всё это актёрство и ложь... это было ради тебя. Она наклонила голову, и зелёные глаза смотрели на меня с острой ясностью.       — Ты думаешь, что завершила это, Астерия?       — Да, — ответила я, ощущая острую потребность в её одобрении. — Он в руках правосудия. Я сделала то, что должна была. Майя покачала головой. Её смех был тихим, как звон колокольчиков, но в нём не было радости.       — Ты поймала его тело, Астерия. Ты заперла его силу, — сказала Майя. — Но ты не свободна. Ты заменила старую клетку на новую.       — Я не понимаю, — я чувствовала, как моё искусственное спокойствие начинает трещать.       — Ты стала безупречной, чтобы доказать им, что ты не виновата в моей смерти. Ты стала инструментом для своего отца, — Майя указала на мой ящик, где лежала серебряная коробочка с таблетками. — Ты заглушаешь себя, чтобы сиять. Ты заменила мою смерть на идеальную ложь. Её взгляд был проницательным.       — Я хотела, чтобы ты была счастлива, Астерия. Чтобы ты нашла тепло. Ты нашла Шото, — она улыбнулась, и на этот раз в улыбке было настоящее тепло. — Он видит тебя настоящей. А ты прячешься от него, чтобы сохранить фасад.       — Я не могу ему сказать, — прошептала я. — Это слишком сложно. Я не могу подставить его.       — Тогда ты не отомстила, Астерия, — заключила Майя. — Ты просто передала свою вину в другую страну. Ты не сможешь быть Героем, пока не станешь настоящей. Маленькая фигурка медленно растаяла в свете фонаря, оставив меня одну. Ощущение её осуждения было более реальным, чем любая боль. Я знала, что она права. Мой героизм был ложью, пока я не могла быть честной с единственным человеком, который видел меня без маски.

Интервью. Шото Тодороки, 20 лет, Про-Герой

— Я чувствовал, что что-то не так, но не знал, как спросить. После поимки Люциуса Ирия стала ещё более… холодной. Она вернулась к своему безупречному фасаду. Я думал, это её защитный механизм после травмы, но это было нечто худшее. Это был выбор.