Осколки былой жизни

Август в этом году выдался не жарким, скорее более прохладным, особенно по сравнению с прошлым годом. Сидя в парке под деревом, зарисовываю окружающую природу. Два года осталось до окончания старшей школы… А это, в свою очередь значит, что нужно задуматься над тем, что делать дальше. Продолжить рисовать? Как заработать деньги рисованием? Как будто это гиблое дело, особенно для меня. Вздыхаю, запрокидываю голову, опираясь на дерево. Глаза выхватывают облака и небо за кроной листьев. Всё вокруг звучит по особенному, до сих пор не могу привыкнуть. Тёплый ветерок обдувает меня. Мысли метались в голове. Разные идеи, одна безумнее другой. Но одна идея, всё же зацепила меня. Что если подзаработать на этом, не делая из этого постоянную работу? Просто проверить, как пойдёт… Рисовать всех желающих за небольшую плату. Пять центов за быстрый набросок, десять — за более проработанный портрет. Для многих это всё равно дешевле, чем фотография, а для кого-то — просто приятное развлечение. Вечером того же дня я выложил свой план Баки. Он сидел на краю моей кровати, чистя яблоко складным ножом. — Так, — протянул он, отрезая дольку. — Давай ещё раз. Ты хочешь сидеть в парке, как бродячий музыкант, только вместо музыки — карандаш? — Не совсем как бродячий, — поморщился я. — И да, карандаш. Баки внимательно посмотрел на меня, пережёвывая яблоко, затем пожал плечами. — Ладно, Стив. Если ты уверен… Только давай я в первый день посижу с тобой. На всякий случай. «На всякий случай» означало — чтобы меня не побили, не обманули и не разнесли в щепки мою хлипкую конструкцию из старого мольберта, который я с горем пополам нашёл на чердаке и потом мы кое-как починили его. В следующую субботу мы именно так и поступили. Я установил мольберт на одной из самых оживлённых аллей парка. Рядом на небольшом ящике лежали альбом, карандаши и табличка, аккуратно выведенная моей рукой: «Портреты. Набросок — 5¢, Портрет — 10¢». Баки устроился на соседней скамейке, делая вид, что читает газету, но я видел, как его глаза постоянно сканируют окрестности. Первый час был унизительным. Прохожие бросали на меня любопытные, а чаще — жалостливые взгляды. Дети показывали пальцами. Я чувствовал себя полным идиотом, своим худым, нескладным телом приковывая к себе ненужное внимание. Желание всё свернуть и сбежать обратно в свою комнату было почти физическим. Но потом к моему месту подошла молодая пара. Девушка, смеясь, потянула за руку своего кавалера. — О, смотри, Джордж! Прямо как в Париже! — Мисс, сэр, — мой голос меня не подвёл. — Не желаете ли запечатлеть момент? Через пятнадцать минут я вручал девушке довольно милый, хоть и быстрый, набросок, где они стояли, обнявшись. Она рассмеялась, сунула мне в руку пятак, и они ушли, довольные моей работой. В тот день я сделал ещё три наброска и один более подробный портрет пожилого джентльмена, который сказал, что хочет отправить его дочери в другой штат. Когда солнце начало клониться к закату, я подсчитал выручку — тридцать центов. Для мира, где за доллар можно было купить полную сумку продуктов, это была настоящая удача. — Ну что, Художник? — Баки подошёл ко мне, убирая газету. — Как ты? В ответ я молча раскрыл ладонь с монетами. — Ничего себе! Молодец, Стив! — он хлопнул меня по плечу. — Значит, будем продолжать? — спросил он, поднимая мольберт, а я поднял ящик с моим добром. — Будем, но без мольберта. Он тут ни к чему, да и к тому же тяжёлый. — твёрдо ответил я. — Как скажешь, Стиви. Дни до сентября проходили в продуктивном темпе, да настолько, что у меня появились некоторые знакомые. В сентябре пришла школьная пора, а с ней прохлада и невозможность зарабатывать на рисовании. В любом случае, мне нужно больше сосредоточиться на учёбе. Дни проходили однообразно и ничего нового не происходило. Обычная повседневность, разговоры с Баки, Сарой и Элис. Они уже начинают спрашивать о том, что я буду делать после того, как закончу школу, ну я и отвечал, что пойду в школу искусств, может там я смогу полностью раскрыть свой талант.

***

Когда пришло лето, я снова решил заняться рисованием в парке. Так как меня уже знали, то люди более смело подходили и просили нарисовать их. Так же однажды пришла молодая пара, что выбивалась из общего контингента людей своим акцентом и мелкими деталями. Девушка настойчиво вела парня ко мне, её глаза блестели. — Привет, слышала о талантливом художнике, но всё никак не могла поймать тебя. Можешь сделать наши портреты? — Ладно, как пожелаете. Присаживайтесь, это замёт некоторое время. Девушка, довольная, садиться на скамейку и рядом с ней садится парень. Я приступаю к работе, параллельно интересуясь их жизнью и тем, зачем собственно им нужен именно я как художник. — О, это довольно забавная история. Когда мы гостили у моей мамы, ей пришёл рисунок дедушки, выполненный достаточно красиво. После мы приехали в Бруклин к дедушке и он рассказал нам о тебе. Вот так мы нашли тебя. — Понятно… Мэри, как она представилась, и её супруг Винсент пока путешествуют по штатам, желая увидеть и навестить родственников, прежде чем осесть в Бруклине. Как мне поведали, это путешествие нужно для получения одобрения со всех сторон и так скажем, утвердить, что они супруги. Тем временем я заканчиваю их портреты и отдаю им. Мэри осталась в восторге, и Винсент дал мне двадцать центов за мою работу. Они прощаются и уходят. Теплый июньский ветерок трепал страницы моего альбома, но не мог развеять странное чувство, оставшееся после встречи с той парой — Мэри и Винсентом. В их словах, в их взглядах была какая-то недосказанность, что-то, что засело у меня в подсознании занозой. Я отмахнулся от этих мыслей. Слишком много времени я проводил в попытках анализировать каждую мелочь, каждую тень в этом мире. Возможно, я просто искал проблемы там, где их не было. Следующие несколько недель прошли в привычном ритме: прогулки или сидение дома, редкие наброски в парке по выходным и вечера с Баки и Сарой. Но однажды, возвращаясь с прогулки, я увидел знакомую фигуру, поджидавшую меня у нашего подъезда. Это был Винсент. На нём был тот же аккуратный костюм, но на этот раз его лицо было лишено беззаботности, которую я видел в парке. — Стивен Роджерс? — спросил он, и его голос прозвучал официально и сухо. — Да? — я насторожился, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Мне нужно с вами поговорить. Наедине. Он оглянулся по сторонам, и его поведение было настолько неестественным и подозрительным, что все мои внутренние тревоги загорелись красным светом. Я кивнул и провёл его в подъезд, где нас никто не мог услышать. — Чем могу помочь? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Не переживай ты так. Я просто хочу нанять тебя как личного художника для нашей семьи с Мэри. Выдохнув, отмечаю, как внутренние напряжение постепенно уходит, но не до конца. Это просто деловое предложение, ничего страшного, успокаивал я себя. Но я смотрел на него, пытаясь прочитать скрытый подтекст в его бесстрастном лице. «Личный художник» — это звучало слишком грандиозно и подозрительно для подростка из Бруклина, который рисует портреты в парке за гроши. — Я не совсем понимаю, — осторожно сказал я. — Что именно входит в обязанности «личного художника»? Винсент коротко улыбнулся, но его глаза чуть потеплели. — Ничего сложного. Семья моей жены… ценит искусство. Им понравился тот портрет, что ты нарисовал. Они хотят иметь серию зарисовок — их дома, членов семьи, возможно, некоторых… мероприятий. Платить будем хорошо. Гораздо лучше, чем твои десять центов. Он назвал сумму, от которой у меня перехватило дыхание. За несколько таких работ я мог бы обеспечить Саре безбедную жизнь на год вперед. Но чем щедрее было предложение, тем громче звенел внутренний тревожный колокол. — Почему я? — спросил я прямо. — В Бруклине и Нью-Йорке полно профессиональных художников. — Твой стиль… импонирует, — ответил Винсент, и в его голосе прозвучала неподдельная, хоть и странная, искренность. — Он живой. Не такой выхолощенный, как у многих. И ты — свой парень из Бруклина. Это ценится. Что-то в его тоне, в том, как он сказал «свой парень», задело меня за живое. Это пахло не просто искусством, а какой-то ширмой. Но соблазн был слишком велик. Эти деньги могли стать билетом в другое будущее — не только для меня, но и для Сары. Они могли дать мне хоть какую-то опору в этом времени, независимость. — Мне нужно подумать, — сказал я, стараясь выглядеть спокойным. — Конечно, — Винсент достал из внутреннего кармана пиджака визитную карточку. На ней был только адрес — район Адская кухня, и имя — «Винсент Колл». — Приходи завтра, в четыре. Познакомишься с семьёй. Без обязательств. Он кивнул и ушёл, его шаги гулко отдавались в пустом подъезде. Я стоял, сжимая в потных пальцах шершавый картон, чувствуя, как тревога и надежда борются во мне. Я так и не смог уснуть той ночью. Карточка Винсента лежала на комоде, как обвинение. Я ворочался, прислушиваясь к храпу Сары за стеной и к гудкам машин на улице, которые казались теперь предостерегающими сигналами. «Адская кухня». Даже название звучало зловеще. Я знал этот район лишь понаслышке — бедный, иммигрантский, опасный. Но что, если это был мой шанс? Шанс не только на деньги, но и на какую-то точку опоры в этом катящемся под откос мире. Утром я выглядел помято. Сара, заметив мои синяки под глазами, нахмурилась. — Стивен, ты не спал? Опять кошмары? — Просто мысли не давали уснуть, мам, — буркнул я, продолжая есть овсянку. — Всё в порядке. Она не выглядела убеждённой, но не стала давить. Я видел, как её взгляд скользнул по моим худым плечам, и в её глазах мелькнула знакомая тень беспокойства. Эта тень и решила всё. Я не мог позволить ей и дальше работать на износ, чтобы сводить концы с концами. Не мог вечно быть обузой. В четыре часа дня я стоял у указанного адреса. Это был не трущобный дом, как я ожидал, а солидное, хоть и старое, трёхэтажное здание из коричневого кирпича. Окна были чистыми, на дверной ручке были красивые узоры, уже изрядно потёртые. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле и постучал в дверь. Дверь открыла сама Мэри. Она улыбалась, но её улыбка была напряжённой, натянутой. — Стивен! Я так рада, что ты пришёл! Проходи, проходи. Войдя в прихожую, уже хочу последовать за Мэри, как она останавливает меня. — Обувь сними, я тебе тапочки дам. Пожимаю плечами, но всё же снимаю обувь и одеваю тапочки. Далее Мэри провела меня по затемнённому коридору в просторную гостиную. Мебель была добротной, старой, но не роскошной. Пахло воском и чем-то сладковатым, неуловимым. В кресле у камина сидел пожилой мужчина с седыми зачёсанными назад волосами и пронзительными, как у орла, глазами. Он был одет в строгий тёмный костюм, и в его позе читалась неоспоримая власть. Он выглядел подозрительно знакомо, будто мы уже встречались. Он смерил меня взглядом, холодным и оценивающим. Казалось, он видел не только мою худую фигуру в поношенной одежде, но и все мои страхи, все сомнения, бушующие внутри. — Так это и есть наш юный Рафаэль? — его голос был низким, властным, и в нём не было ни капли тепла. — Подойди ближе, мальчик. Давай посмотрим на тебя. Я заставил ноги двигаться, чувствуя, как под взглядом этого человека моё собственное тело предательски дрожит. Я стоял перед ним, пытаясь не опускать глаз, но это было невероятно трудно. — Мистер Колл, — кивнул я, и голос прозвучал тише, чем я хотел. Старик усмехнулся, но его глаза оставались ледяными. — Можно и так. Хотя для семьи я просто Дедушка Мор. Мэри говорит, у тебя талант. Покажи мне. Он кивнул в сторону небольшого столика, на котором лежал мой альбом — тот самый, что я принёс с собой на всякий случай. Мэри подошла, взяла его и протянула старику. Тот медленно, почти небрежно, начал листать страницы, заполненные лицами Баки, зарисовками Бруклина, эскизами Сары. Его лицо оставалось невозмутимым. Он задержался на портрете Баки, том самом, где тот задумчиво смотрит в огни города. Он захлопнул альбом и отложил его в сторону. — Ты устроишь нам несколько сеансов. Будем смотреть. Если справишься — будешь работать на нас. Платить будем щедро, но есть условия: никто не должен знать, кем ты для нас работаешь. То, что ты здесь увидишь и нарисуешь, остаётся здесь. Никаких вопросов. Ты согласен? Условия были странными, но отказ казался опасным. Этот человек излучал такую власть, что мысль о неповиновении вызывала ледяной ужас. И всё же… деньги. Возможность. А что, если это как-то связано с тем, что ждёт в будущем? С Гидрой? Мысль была параноидальной, но в этом мире, в теле Стива Роджерса, ни одна паранойя не казалась излишней. — Я… согласен, — наконец выдохнул я. — Хорошо, — он кивнул, и в его гладах на мгновение мелькнуло что-то, что я не смог распознать. — Мэри, покажи ему изумрудную комнату. Первый сеанс — завтра, в десять утра. Не опаздывай. Мэри жестом повелела мне следовать за ней. Мы вышли из гостиной и поднялись по узкой лестнице на второй этаж. Она открыла дверь в небольшую, но светлую комнату с зелёными обоями. В ней стоял мольберт, стол и несколько стульев. — Здесь ты будешь работать, — сказала она, и её голос снова приобрёл ту лёгкость, что была в парке. — Не волнуйся. Дедушка может показаться суровым, но он справедлив. И он действительно ценит искусство. — А что именно я буду рисовать? — спросил я, оглядывая комнату. — Всё по порядку, — улыбнулась она, но в её улыбке была какая-то грусть. — Завтра начнём с меня. Она вышла, оставив меня одного. Я подошёл к окну. Оно выходило в узкий, мощёный камнями двор. Воздух в комнате был неподвижным и спёртым. Я сжал дрожащие пальцы в кулаки. Что я сделал? В какую историю ввязался? Я чувствовал это нутром — здесь что-то не так. Что-то тёмное и опасное скрывалось за этими стенами, за маской респектабельной семьи. Но пути назад не было. Я сделал свой выбор. Ради денег. Ради Сары и себя. Ради призрачного шанса на влияние в этом мире. Первая же работа для семьи Колл оказалась испытанием на прочность. На следующий день в десять утра я стоял перед мольбертом в «изумрудной комнате», сжимая в потных пальцах угольный карандаш. Моделью была сама Мэри, облачённая в простое, но дорогое платье, подчёркивавшее её округлившийся живот. Она сидела в кресле, её поза была неестественно статичной, а улыбка — натянутой, будто маской. «Дедушка Мор», чьё настоящее имя я так и не узнал, присутствовал на сеансе. Он не произнёс ни слова, просто сидел в углу, полускрытый тенью, и наблюдал. Я чувствовал, как он изучает каждый мой штрих, каждое движение, и это сводило меня с ума. Я пытался сосредоточиться на линиях лица Мэри, на игре света на ткани, но мысли путались. Кто они? Простая ли это семья, ценящая искусство, или нечто большее? Пахло ли это деньгами от сомнительных дел, или же чем-то гораздо худшим? Я работал несколько часов, пока Мор не поднялся с места и не вышел, не сказав ни слова. Только тогда Мэри расслабилась, её плечи опустились, и она с облегчением вздохнула. — Ты хорошо справляешься, Стивен, — сказала она тихо, будто боясь, что её услышат. — Не обращай внимания на дедушку. Он… ко всем так относится. — Он ваш родной дед? — не удержался я от вопроса. Мэри на мгновение замерла, а затем покачала головой, и в её глазах мелькнула тень печали. — Да, но не совсем. Он… глава нашей большой семьи. В течение следующих нескольких недель я стал регулярным гостем в доме на Адской кухне. Я рисовал Мэри, Винсента, других людей, которых мне представляли как родственников или семейных друзей. Все они были разными — от грубоватых мужчин в рабочих кепках до изысканно одетых дам, но всех их объединяла одна черта — почтительная, граничащая со страхом, вежливость по отношению к «Дедушке Мору». Но, что удивительно, спустя время я привык к этой атмосфере и даже начал чувствовать себя как дома. Мэри и Винсент раскрылись с другой стороны, а Мор Колл будто тоже стал добрее относиться ко мне. Одним днём, Винсент принёс подарок для меня: кожаная куртка. Она была мягкой, пахла кожей и чем-то ещё, дорогим и неуловимым. Я смотрел на неё, не решаясь прикоснуться. — Это тебе, — сказал Винсент, улыбаясь своей сдержанной улыбкой. — Наступают холодные дни. И ты теперь почти свой, нельзя, чтобы наш художник ходил в чём попало. Я поблагодарил, чувствуя странную смесь благодарности и неловкости. Куртка была слишком дорогим подарком, слишком личным. Она была знаком принадлежности, ярлыком, который я не был готов принять до конца. Но отказываться было нельзя — это оскорбило бы их и вызвало ненужные вопросы. Я примерил её. Куртка сидела на мне, как как влитая и была невероятно тёплой. Когда я в ней вернулся домой, Сара ахнула. — Стивен! Это откуда? Это же очень дорого! — Мне подарили, — уклончиво ответил я. — За работу. Той семьи, для которой я рисую. Она посмотрела на меня с новым, незнакомым выражением — гордостью, смешанной с тревогой. — Ты должен быть осторожен, сынок. Такие подарки… они не бывают просто так. — Я знаю, мама. Я знаю. В тот вечер я решил усовершенствовать и сделать более своей эту куртку. В порыве вдохновения я нарисовал на спине карикатурный рисунок глаз. И то, что получилось в конце мне понравилось. Эту курточку я надевал только во время визитов в Адскую кухню, в остальное время не желая привлекать внимание. На заработанные деньги также купил солнцезащитные очки и темную ткань, из которой планирую сделать маску. Всё же хоть какое-то подобие сокрытия личности должно быть… Это было попыткой провести грань между Стивом Роджерсом — хилым художником из Бруклина, и тем, кем я становился, работая на семью Колл. Я чувствовал, как эти две реальности начинают смешиваться, и боялся, что в конце концов не смогу отличить одну от другой. Баки, конечно же, сразу заметил перемены. — Откуда у тебя бабки на это? — спросил он однажды, вертя в руках мои новые очки. Мы сидели на пожарной лестнице, и вечерний ветерок трепал его волосы. — Стив, ты что, в банду вступил? Его тон был шутливым, но взгляд — серьёзным и изучающим. Я фыркнул, стараясь, чтобы это прозвучало максимально естественно. — Нашёл на свалке. Шучу. Заработал. Рисовал для одной семьи в Адской Кухне. Платят хорошо. — В Адской Кухне? — брови Баки поползли вверх. — Стив, там же… Ты уверен, что всё в порядке? — Всё в порядке, Бак. Они просто ценят искусство. А куртку подарили, чтобы их художник не замёрз и не опозорил их. Баки не выглядел убеждённым, но, видя, что я не хочу развивать тему, отступил. — Ладно. Просто… будь осторожен. Я волнуюсь за тебя, ты же знаешь. — Знаю, — я улыбнулся. — Спасибо. Работа для семьи Колл продолжалась. Я рисовал портреты, семейные сцены, интерьеры дома. Постепенно мне начали доверять больше. Я видел, как в дом приходили люди, чьи лица и манеры выдавали в них не просто родственников. Я слышал обрывки разговоров на непонятном мне языке, видел, как Винсент и другие мужчины незаметно проверяли оружие. Я понимал, что имею дело с преступной организацией. Возможно, с одной из тех, что контролировали районы Нью-Йорка в те годы. Мысль о том, что я работаю на мафию, вызывала тошноту. Но к тому моменту я уже был втянут слишком глубоко. Отказаться значило бы не просто потерять доход. Это могло быть опасно для меня и, возможно, для Сары. К тому же, странным образом, я начал чувствовать какую-то связь с этими людьми. Мэри была добра ко мне, Винсент относился с уважением, а сам Мор… в его отношении ко мне появилась почти отеческая, хоть и суровая, снисходительность. Он начал иногда разговаривать со мной после сеансов, расспрашивать о моих взглядах на жизнь, о моих принципах. Его вопросы были острыми, проницательными, будто он проверял не только мой художественный талант, но и мои принципы. Однажды поздним вечером, закончив рисунок, я собрал свои вещи и уже хотел уйти, когда Мор остановил меня. — Останься, мальчик. Выпей со мной вина. Это не было предложением. Это был приказ. Мы сидели в его кабинете, в креслах из тёмной кожи. Он налил мне в бокал густого, красного вина. Я не стал пить вино, просто держал бокал в руках. — Ты не похож на других мальчишек, Стивен Роджерс, — начал Мор, вращая свой бокал. — Ты видишь суть вещей. Ты рисуешь не только лицо, но и душу. Иногда… слишком хорошо. Его взгляд заострился. Я почувствовал, как по спине побежали мурашки. — Я… просто стараюсь делать свою работу хорошо, сэр. — Не скромничай. Скромность — удел слабых. А ты не слаб. Твоё тело лжёт, но твой дух… твой дух крепок. Я это вижу. Он отпил вина и помолчал, глядя на огонь в камине. — Мир, в котором мы живём, Стивен, — жестокое место. Справедливости в нём нет. Сильные пожирают слабых. Чтобы выжить, чтобы защитить то, что тебе дорого, нужно быть жёстким. Нужно быть сильным. Нужно быть готовым делать трудный выбор. Ты понимаешь это? Я смотрел на него, на его орлиный профиль, освещённый огнём, и понимал, что этот разговор — не просто философская беседа. Это был урок. — Я понимаю, что нельзя стоять в стороне, когда обижают слабых, — осторожно сказал я. Мор усмехнулся, коротко и сухо. — Благородно. Но наивно. Иногда, чтобы спасти одного, приходится пожертвовать другим. Иногда то, что ты считаешь правильным, оказывается губительным для тех, кого ты любишь. Законы этого мира пишутся не на бумаге, мальчик. Их пишут те, у кого есть сила и воля, чтобы их исполнять. Он посмотрел на меня прямо, и его глаза, казалось, сверкали в полумраке. — У тебя есть воля. Я это вижу. Вопрос в том, хватит ли у тебя мудрости, чтобы направить её в нужное русло. И смелости, чтобы заплатить за это цену. Я вернулся домой за полночь, с тяжёлой головой и смятением в душе. Слова Мора Колла звенели в ушах. Он предлагал мне не просто работу. Он предлагал философию, мировоззрение. И самое страшное было то, что в его словах была своя, извращённая правда. Мир и вправду был жесток. И сила часто побеждала право. А я был здесь, в теле, которое было воплощением слабости. Я лёг в постель, но сон не шёл. Я думал о Баки, о том, что я хочу чтобы он был счастлив. И о принципах того Стива, чьё место я занял. А потом я думал о власти, которую видел в доме Мора. О деньгах, которые могли дать безопасность. О возможности влиять на события в этом мире, чтобы попытаться изменить ход истории не только для Баки, но, возможно, и для многих других. Я стоял на распутье. Одна дорога вела к свету, к чистоте, к той судьбе, которую я знал из комиксов. Другая — в тень, к компромиссам, к силе, добытой через связь с теми, кого мир считал преступниками. На следующее утро я посмотрел на себя в зеркало. Бледное лицо, острые скулы, серьёзные серо-голубые глаза. Я прикоснулся к холодному стеклу. «Кто ты?» — спросил я у отражения. Но ответа не было. Только тиканье часов на кухне и далёкий гул города, который жил своей жизнью.