Осколки былой жизни

— Ты же знаешь, я с тобой до конца, Стив. Стоя около двери в квартиру, он обнимает меня. Я плачу, впиваясь пальцами в его пиджак. — Я мог спасти её, Бак. Если бы раньше заметил её состояние… — Стив, послушай. Ты не виноват в этом. Сара не хотела бы, чтобы ты так сильно горевал по ней. Да и к тому же, у тебя остались Элис и я. Тебе уже восемнадцать, самое время представить, что ты съехал от мамы в другой город. Хрипло смеюсь. Баки явно говорит всё, что ему в голову приходит, пытаясь хоть немного отвлечь меня. Сара умерла от туберкулёза. Мы похоронили её рядом с моим отцом. 16 октября 1936 года стало для меня днём скорби. Квартира опустела. Не физически — мебель стояла на своих местах, кастрюли на плите, её платки всё ещё лежали на комоде. Но её души, того тёплого, уютного присутствия, которое наполняло каждый уголок, больше не было. Тишина была оглушительной. Я сидел на её кровати, на краю, и смотрел на запылённый луч света, падающий из окна на половик. Я не плакал. Слёзы, казалось, высохли где-то глубоко внутри, оставив после себя пустоту, холодную и тяжёлую. Баки не уходил. Он перемещался по квартире тихо, как тень, готовя чай, разогревая суп, который принесла его мама. Он не пытался меня развеселить или заговорить. Он просто был рядом. Его молчаливое присутствие было тем якорем, который не давал мне полностью уплыть в океане отчаяния. Когда я встал с кровати, ноги были ватными, а голова кружилась. Я вышел в коридор и увидел, как Баки, стоя у раковины, моет посуду. Его спина была напряжена, плечи подняты. И вдруг я понял — он тоже скорбит. Сара была для него второй матерью. И вместо того, чтобы позволить себе горевать, он взял на себя заботу обо мне. — Баки, — мой голос прозвучал хрипло, непривычно громко в этой тишине. Он обернулся. Его глаза были усталыми. — Да, Стив? — Спасибо. За всё. Он кивнул, поджав губы, и снова повернулся к раковине. Но я видел, как дрогнули его плечи.

***

Через неделю пришла тётя Элис. Она вошла, сняла пальто и, не говоря ни слова, обняла меня. От неё пахло холодным осенним воздухом и духами — теми же, что были у Сары. — Всё будет хорошо, Стивен, — прошептала она. — Она всегда хотела, чтобы ты был сильным. Она помогла разобрать вещи Сары. Мы сложили её платья, фартуки, немного бижутерии в картонные коробки. Я оставил себе только её шерстяной платок — тот самый, серый, в мелкую клетку, в котором она всегда ходила на рынок. Он пах ею. Немного мылом, немного корицей, немного её духами. Когда мы закончили, тётя Элис села за кухонный стол и выдохнула. — Стив, дорогой, — начала она осторожно. — Ты не можешь оставаться здесь один. Переезжай ко мне. Я посмотрел на неё, потом на Баки, который молча сидел напротив, скрестив руки на груди. — Я останусь здесь, — тихо, но твёрдо сказал я. — Но, Стивен, аренда, счета… Ты один не потянешь! — в её голосе зазвучала паника. — Я справлюсь, — перебил я. — Я уже работаю. И… у меня есть кое-какие сбережения. — Я не стал уточнять, что большая часть этих «кое-каких сбережений» — гонорары от семьи Колл. Деньги, которые пахли только красками… Тётя Элис хотела возражать, но Баки мягко положил руку ей на запястье. — Пусть останется, миссис Элис, — сказал он. — Это его дом. А я буду заходить. Каждый день. Вы же знаете меня. Она посмотрела на него, потом на меня, и в её глазах я увидела ту же борьбу, что бушевала во мне самой — между желанием защитить и пониманием, что пришло время отпустить. — Ладно, — сдалась она. — Но если что… любая помощь… ты сразу обращайся ко мне. — Хорошо, — кивнул я. После её ухода мы с Баки остались сидеть на кухне. Сумерки сгущались за окном, окрашивая комнату в синие тона. — О чём думаешь? — тихо спросил Баки. — О том, что теперь всё по-другому, — ответил я, глядя на пустой стул Сары. — Что я должен что-то делать. Не могу просто… существовать. Баки внимательно посмотрел на меня. — У тебя есть план? Я провёл рукой по лицу. Усталость накатывала волнами. — Возможно за год я смогу досрочно закончить обучение в школе искусств. А дальше… Посмотрим. Баки пожал плечами и растрепал мои волосы. — Стиви, как тебе идея завтра сходить и подстричь твои волосы? Не спорю, грива шикарная, но может такая перемена сделает твою жизнь чуть легче? Немного смеюсь над его каламбуром, но всё же киваю. — Неплохая идея. Останешься на ночь? — Конечно, останусь. Не оставлю же я тебя тут одного в такую ночь, — он встал и потянулся, кости хрустнули. — Я только сбегаю домой, предупрежу своих, что ночую у упрямого осла, и вернусь. Сможешь тут один продержаться полчаса? — Я уже почти взрослый, Бак, — я попытался улыбнуться, но получилось криво. — Вроде бы смогу. — То-то же, — он надел куртку и на прощание легонько похлопал по плечу. — Я скоро. Дверь закрылась, и я снова остался в оглушающей тишине. Она давила на уши, на виски. Я прошел в свою комнату и сел на кровать, глядя на стопку альбомов с рисунками. С этого когда-то началась моя жизнь… Баки вернулся с зубной щёткой и домашней одеждой, как и обещал. Мы молча легли — он на полу на матрасе, я на кровати. В темноте я слушал его ровное дыхание, и оно было единственным звуком, который перебивал тяжёлую, гулкую тишину квартиры. Оно было напоминанием, что я не одинок. — Стив? — его голос прозвучал неожиданно громко. — М? — Всё равно я с тобой. До самого конца, чёрт возьми. Помни это. Горло сжало. Я не смог вымолвить ни слова, только кивнул, понимая, что он в темноте не видит. — Я знаю, — прошептал я в подушку. — Спи, Бак.

***

Утро началось с того, что Баки буквально выволок меня из дома после завтрака и повёл в парикмахерскую. Воздух был холодным и колючим, но солнце светило ярко. — Обрезать всё? — уточнил парикмахер, критически оглядывая мою шевелюру. — Да, — ответил за меня Баки, усаживаясь в соседнее кресло с газетой. — Сделайте из моей Рапунцель приличного человека. Ножницы застрекотали. Пряди падали на плечи, на пол. Я смотрел в зеркало, как моё лицо, скрытое раньше волосами, постепенно обнажалось. Скулы стали резче, челюсть — упрямее. Исчез последний намёк на детскую мягкость. Когда парикмахер закончил, я смотрел на незнакомого парня с коротко стрижеными пшеничными волосами, ясным взглядом и твёрдым подбородком. В этом лице было что-то от того Капитана Америка, которого я знал, но при этом оно оставалось моим — худым, бледным, с тенью боли в уголках глаз, но… сильным. По-своему. — Ну вот, — Баки отложил газету и свистнул. — Смотри-ка! А ты ничего такой, Стиви. Теперь хоть в кино снимайся. Я фыркнул, смущённо проводя рукой по коротко остриженному затылку. Голова казалась невероятно лёгкой. — Ладно, комедиант. Идём. Пора возвращаться к жизни. Мы вышли на улицу, и ветерок, уже не запутывающийся в волосах, приятно холодил кожу. Что-то внутри перевернулось. Стрижка не изменила прошлого и не облегчила боль, но она стала ритуалом. Линией, проведённой между «тогда» и «теперь». Теперь я был один. Но не одинок. Возвращение в опустевшую квартиру было уже не таким оглушающим. Тишина оставалась, но теперь она была не врагом, а молчаливым свидетелем моего решения жить дальше. Я прошёлся по комнатам, и мои шаги больше не эхом отдавались в пустоте, а просто звучали по полу. Это был звук присутствия. Моего присутствия. Баки наблюдал за мной, прислонившись к косяку двери на кухню. — Ну что, капитан? Первый приказ? — спросил он, и в его голосе снова зазвучали знакомые нотки лёгкости. — Заварить чай, — ответил я, и сам удивился, насколько твёрдо это прозвучало. — А потом… потом нужно идти в школу искусств. Узнать о досрочном окончании. Он кивнул, довольно ухмыльнувшись. — Так-то лучше. А то я уж думал, ты в затворники собрался. Пока он возился с чайником, я подошёл к окну в гостиной. Мой Бруклин — шумный, вечно куда-то спешащий, пахнущий углём и свежей выпечкой. Он не изменился. Изменился я. Исчез последний намёк на пассивность, на надежду, что кто-то другой решит мои проблемы. В школе искусств меня встретили с вежливым сочувствием. Новость о смерти матери уже облетела всех. Директор выслушал мою просьбу о досрочном окончании. — Программа интенсивная, Стивен, — сказал он, снимая очки. — Ты и так один из самых способных и… усердных студентов. Но сдать все экзамены за год… Это титанический труд. — Я справлюсь, сэр, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Мне нужно справиться. Он вздохнул, посмотрел на мои работы, разложенные на столе — портреты Баки, зарисовки города, эскизы, полные странной, несвойственной моему возрасту, глубины и… боли. — Хорошо, — согласился он наконец. — Составим для тебя индивидуальный план. Но предупреждаю, никаких поблажек не будет. — Я их и не прошу. Выйдя из его кабинета, я почувствовал не радость, а холодную решимость. Дорога была обозначена. Теперь нужно было идти по ней. Вечером того же дня я отправился на Адскую Кухню. Мне нужно было поговорить с Мором Коллом. Я надел свою кожаную куртку с нарисованными глазами — свой доспехи, свой знак отличия в этом странном мире, куда я ввязался. Мэри открыла дверь, и её лицо озарилось удивлением, смешанным с беспокойством. — Стивен! Мы не ждали тебя сегодня. Всё в порядке? — Всё в порядке, Мэри. Мне нужно видеть Мора. Она провела меня в кабинет. Мор сидел в своём кресле, у камина, и читал какую-то толстую книгу в кожаном переплёте. Он поднял на меня взгляд, и в его глазах мелькнуло одобрение, когда он заметил мою короткую стрижку и прямой взгляд. — Юный Рафаэль. Садись. Я остался стоять. — Мне нужно больше работы, — сказал я без предисловий. — Постоянная. И не только портреты. Всё, что есть. Я заканчиваю школу искусств досрочно, и мне нужны деньги, чтобы жить и… чтобы двигаться дальше. Мор отложил книгу. Его пронзительный взгляд изучал меня, выискивая слабости, сомнения. — Смерть закаляет, — констатировал он, не как вопрос, а как факт. — Или ломает. Я рад, что в твоём случае случилось первое. Ладно. Работы будет много, но учти, — он поднял палец, — чем глубже ты заходишь, тем труднее будет повернуть назад. Ты всё ещё готов платить эту цену? Цену компромиссов. Цену работы с тенью. Цену знания того, что моё искусство, мой талант, служит не только красоте, но и силе, которая правит этим подпольным миром. — Я готов, — сказал я, и в голосе не дрогнуло ни единой нотки. На этот раз он улыбнулся по-настояшему — холодной, хищной ухмылкой, которая не сулила ничего хорошего, но означала принятие. — Отлично. Завтра Винсент познакомит тебя с новыми… деловыми партнёрами. Будешь делать зарисовки для документов. И кое-что ещё. Я кивнул и развернулся, чтобы уйти. — Стивен, — окликнул он меня. Я обернулся. — Не забывай, кто ты. Художник… или солдат. В конечном счёте, тебе придётся выбрать. Я не ответил. Потому что всё чаще мне казалось, что в этом мире, в этой жизни, которую я унаследовал, разницы между этими понятиями не было вовсе. Чтобы творить, нужно было выжить. А чтобы выжить… нужно было бороться. Выйдя на улицу, я вдохнул холодный воздух полной грудью, чувствуя, как он обжигает лёгкие. Где-то там, в светлом мире, был Стив Роджерс, который верил в добро и справедливость. А здесь, в тени кирпичных стен Адской Кухни, был я — Стив Роджерс, который учился быть сильным любой ценой. И где-то посередине, на хрупком мосту между этими мирами, была моя любовь к Баки — та единственная нить, что связывала обе части моей расколотой души воедино. Ведь, в конце концов, раз УВИ до сих пор не забрали меня, значит я делаю всё верно, либо сейчас мои действия никак не влияют на священную временную линию.