Аркан кошачьего сердца

      Тэхён действительно принёс Чонгуку спустя некоторое время большую корзину с яблоками. Как оказалось, они не портились, и их необязательно было держать в холодильнике. И, да, энергии они давали много — Чонгуку хватало на учёбу и работу.       С этой недели у него начиналась стажировка в библиотеке. Теперь он мог приходить туда на правах работника, а не ученика, соответственно, ему открывались закрытые библиотечные блоки. Отдельные кабинеты для работы были заняты другими исследователями, поэтому Чонгуку пока сказали перебиваться в отделе редких манускриптов.       В целом, это логично. Он пока никто, чтобы его так холили и лелеяли. Было уже большой удачей в целом поступить в эту академию для повышения квалификации и параллельно проходить стажировку. Ему уже спустили первую задачу — разобрать новые заклинания, которые он успел изучить, и попробовать упростить их так, как он делал с более простыми заклинаниями.       Первое, что понял Чонгук — у сложных заклинаний совсем иной алгоритм. Это похоже на задачку, которую он в глаза видит впервые в жизни, и должен догадаться до того, как решать её, без примера и каких-либо вводных данных и подсказок. В такие моменты Чонгук предпочитал обращаться к старым талмудам, чтобы посмотреть первоисточник заклинания — обычно в нём скрывалось решение.       При большом желании Чонгук мог бы разгадать тайну букв и слов уже через неделю, но тогда ему придётся безвылазно сидеть в книгах и искать схожие алгоритмы. Поэтому он попросил дать ему около месяца и, в целом, никто против не был — от него не ожидали многого, так как в целом базу для новых свершений он всё равно уже открыл.       Как выяснилось позже, в отделе редких манускриптов стажировался и Вонхо. Именно поэтому он сказал, что его всегда можно найти в библиотеке — он банально тут работал. Чонгук, столкнувшись с ним в одном кабинете, даже не скрыл облегчённой улыбки — ему было проще там, где находились хоть какие-то знакомые.       — Я не знал, что вы тоже стажируетесь, — поприветствовал Чонгука неловко Вонхо, поклонившись. — Приятно столкнуться с вами вновь.       — Да, мне… тоже, — Чонгук протянул ладонь для рукопожатия и уселся за столик напротив своего знакомого. — Я… кхм. А чем вы занимаетесь?       — Расшифровываю манускрипты, а вы?       — Сокращаю формулы… упрощаю заклинания, всё такое, но я, как бы сказать, только первый день как вышел на стажировку, так что сложно судить о том, насколько я в этом успешен.       Вонхо мягко засмеялся и подбодрил:       — Раз вы здесь — то уже вполне успешны. Приступим к работе?       — Да, пожалуй.       И они погрузились в тишину — каждый в своё дело.       Вонхо был мягким и добрым парнем, с бархатным голосом и спокойной аурой. Чонгуку нравились такие парни, и иногда он всё-таки засматривался на него, пропадая в мыслях. Возможно, его ощущения были близки к новой, но пока слабой симпатии.       Всё-таки, легко обмануться, когда кто-то проявляет к тебе снисхождение, а ты — потерянный в большом мире цыплёнок. Так что пока Чонгук глубоко в эти эмоции не погружался, просто наслаждаясь приятной компанией и работой в молчаливой и запылённой части библиотеки.       Их дни теперь строились вокруг шелеста древних страниц, запаха старого пергамента и магических чернил. Вонхо показывал Чонгуку, как обращаться с хрупкими фолиантами, как расшифровывать выцветшие руны, не активируя их, как находить в лабиринтах стеллажей нужный том по едва уловимым энергетическим меткам. Его работа, в отличие от работы Чонгука, была кропотливой и медитативной.       Тем не менее, манускрипты Вонхо Чонгуку очень помогали. В них было много информации о первоначальном виде нынешних заклинаний, и Чонгук в какой-то момент осознал, что метод сокращения — не новый, а утерянный. Конечно, было бы глупо думать, что никто до этого, кроме гениального Чонгука из деревни, не догадывался до сокращения.       Но, отчего-то, никаких наработок об этом процессе в библиотеках было не отыскать. Может быть, раньше упрощение заклинаний было запретным или не очень широко распространённым знанием, но сам факт того, что Чонгук нашёл переломные моменты в создании формул, доказывающие, что многие заклинания, которыми они пользуются — это уже не первоначальный их вид, довольно важное и интересное.       Это как раз первое, что указывает Чонгук в своём недельном отчёте. Вонхо с интересом наблюдал за его работой, удивляясь тому, насколько чужой склад ума техничный и последовательный. Сам он был гуманитарием, работал больше с расшифровкой слов, с древними языками, тогда как Чонгук впитывал его расшифровки, пытаясь преобразовать заклинание в современный вид и понять, как решать «уравнение».       И, спустя время такого времяпрепровождения, под сенью высоких потолков и призрачного блеска светящихся кристаллов, между ними стал прорастать тот самый робкий интерес. Что абсолютно нормально — два приятных человека работают друг с другом в одном пространстве, обмениваются негромкими разговорами о смешных историях из детства.       Такая рутина начала привносить в сердце Чонгука приятные волнения. Работа и учёба стали доставлять больше удовольствия, потому что он знал, что сможет обсудить многое с Вонхо или спросить то, чего сам не понял: Вонхо ведь был старше него на курс. Его сонбэ.       Так приятно, когда есть сонбэ.       И их интерес друг к другу был робким. Проявлялся в мелочах. В том, как Вонхо, передавая книгу, на секунду дольше задерживал пальцы, чтобы они коснулись пальцев Чонгука. В том, как он оставлял на его рабочем столе чашку согревающего травяного чая, когда замечал, что Чонгук зябко потирает руки. В библиотеке часто дуло из щелей, особенно под вечер, поэтому могло быть прохладно.       Ещё в тихих разговорах вполголоса во время перерывов, когда Вонхо ведал о заснеженных горах своей северной провинции, а Чонгук — о детском доме, копании могил и невкусной каше с утра. Или когда они банально делились вкусняшками друг с другом, как сейчас:       — Хочешь? — Чонгук протягивает Вонхо спелое сахарное яблоко. — Это у фей яблоки такие. Тэхён сказал, что собирал их в туманной долине, и попросил ни с кем не делиться, но они правда вкусные. Как карамель. И во рту тают.       Вонхо принимает яблоко, в ответ протягивая Чонгуку ириску:       — Прости, больше ничего на пожевать у меня с собой нет.       Чонгук просто расплывается ему в улыбке в ответ.       Тем не менее, они соблюдали некую дистанцию — границу приличий. Дальше этой границы они не переступали, потому что это было не к месту и не к времени.       Может, позже. Может, в других обстоятельствах. Пока хорошо именно так, как сейчас. Чонгук не собирается что-либо менять. Ему хватало ловить на себе чужой взгляд и чувствовать, как тепло разливается по щекам. И видеть, как Вонхо краснеет, когда хвалят его каллиграфию в инвентарных журналах.       Но у этой проклюнувшейся симпатии был свой суровый критик. Тэхён. Правда, пока он не заявлял об этом, решив притаиться до поры до времени — человеческие чувства едва ли волновали его.       Единственное, что волновало его — это формула Чонгука, которая менялась. На которой оставались чужие следы. Которая пятналась этими отпечатками, и причинами этих отпечатков был не сам Тэхён.       Он фамильяр. И он чувствовал себя хозяином, блюстителем чужой души.       Тэхён старше человеческих лет, древний дух, чья истинная форма не имеет ничего общего с пушистыми котами или красивыми юношами. Он существо восприятия. Человеческие души для него — недоступный источник света, горящий за толстым, мутным стеклом плоти.       Оттого этот свет такой манящий, интересный. Как игрушка. И, когда ты начинаешь любить игрушку, она тебе нравится в своём первозданном, нетронутом виде.       Как у детей. Когда им покупают точно такую же игрушку, они не признают её, так как не чувствуют с ней связи.       Поэтому Тэхёну не нравились изменения, которые происходили не по его инициативе. Для него это ощущалось, как вторжение на протоптанную и завоёванную им территорию. Но и из-за отсутствия контракта он не мог прочесть Чонгука изнутри или вмешаться в процесс этих изменений.       Теперь он задумывался о том, что человеческий век короток, и заключи он контракт с Чонгуком — особо ничего не потеряет. Да, не сможет подпитываться им время от времени, но сейчас ему это и не нужно: он напитался сполна за те годы, которые находился рядом. Пора возвращать долг, собственно, чем он и занимается.       Устраивает чужую жизнь, как истинный фамильяр, а не паразит.

* * * * * *

      Раздражение копилось в Тэхёне постепенно. Он наблюдал за Чонгуком вот уже которую неделю, отплёвываясь от отголосков чужих следов в нём.       Дождь стучал в окно. Листья за окном шебуршали от ветра, принося с собой аромат свежести. Чонгук возился на крохотной кухне, пытаясь согреть воду для чая. Его неуклюжая и неокрепшая магия вырывалась наружу: от неверного движения закипал не чайник, а вода в кружке, а ложка сама гнулась в причудливую спираль. Он был рассеян, и его мысли витали где-то далеко. Внутренний же «узор» снова пульсировал этим раздражающе-чужим ритмом.       Тэхён, лёжа на табуретке, наблюдал. Все эти всполохи ему чужды. Конечно, он заключал с людьми контракты, и никогда это не доставляло ему удовольствия. Люди глупы, а их чувства избыточно многогранны, и Тэхёну эта многогранность совершенно не ясна. Она не обусловлена удобством. Не обусловлена улучшением качества жизни. Это просто сбой природной матрицы.       Люди до неидеального безобразно эмоциональны и сложны. Это совсем не идёт им в плюс, как отдельно существующему на этой земле виду. Фамильяры далеки от концепций чувственности и эстетики, а, заключая контракт, они начинают существовать с постоянным фоновым шумом в виде сложных эмоций.       И это ещё одна из причин, почему Тэхён не любил заключать контракты — ему попросту не хотелось расширять свой спектр восприятия. Это абсолютно бесполезная фича, которую хотелось скорее отрегулировать, нежели чем познать.       Человеческий беспорядок, эмоциональная неразбериха… они портили картину. Делали Чонгука менее… его. Менее упорядоченным, последовательным и предсказуемым.       Тэхёну нравилось познавать снаружи, а не изнутри, но что-то ему подсказывало, что просто так этот нарастающий в чужой душе хаос он не оставит, и придётся заключить с Чонгуком контракт, как бы он того сильно не хотел.       — Опять, — проговорил Чонгук вслух сам себе, пытаясь выпрямить ложку. Его собственная магия, вырвавшись неконтролируемым импульсом, сделала её ещё более скрученной. — Всё валится из рук.       Да, всё же Чонгуку совсем не даётся магия в практичном плане.       Изменения в нём были похожи на сдвиг в палитре души. То есть, были достаточно мягкими, не резкими. Где-то в ауре Чонгука появились новые оттенки: трепетная робость цвета персикового пуха и беспокойная, сладковатая завихрённость, как у патоки. Они вспыхивали, когда Чонгук задумчиво смотрел в окно, или когда его пальцы чуть дольше задерживались на страницах учебника по теории стихий.       Тэхён щурился. За плотью эти импульсы были едва различимы, и это тоже раздражало.       Формула менялась так, как менялся чистый холст, когда кто-то невидимой кистью начинал расписывать его.       И Тэхён, для которого внутренний мир Чонгука без оттенков, без следов и лишних чувств, был самым ценным и привычным пейзажем, чувствовал нарастающую свирепость. Его свет кто-то трогал и искажал. Возможно, не со зла. Но факт оставался фактом: кто-то это трогал.       Мысль о контракте созрела именно в этот момент. Тэхён не испытывал ревности, любви, симпатии — он не знал таких чувств. В его спектре существовало три основных состояния: привязанность, спокойствие и разные оттенки злости. Так что его раздражение скорее было инстинктивным желанием поставить печать на том, что он считал своим. Хотелось обозначить территорию, получить право влиять, упорядочивать и защищать. Это произрастало из базового желания безопасности, которое присуще почти каждому живому существу.       Чонгук стал тем, что ассоциировалось с безопасностью. Поэтому Тэхён был к нему привязан. Да, довольно примитивно. Но он и не человек для более глубоких эмоций.       Так что он не желал, чтобы кто-либо или что-либо оставляло свои непрошеные следы.       Спустя некоторое время, с горем пополам заварив чай, Чонгук сел на край постели, включив старую настольную лампу, чтобы заштопать носок. Зачем? К вечеру ему стало скучно, так как он не был на сегодня обременён домашкой или расшифровкой формул. Да и, в целом, все свои наблюдения он оставлял в кабинете Вонхо (он не считал тот кабинет своим, так как в нём всё ещё сидело ощущение некоего самозванства, словно попал он туда по совершенной случайности).       Работа должна оставаться там, где она выполняется. А отдых — это отдых. Пространство для сна и релакса не должно ассоциироваться у мозга с активной мыслительной деятельностью. Чонгук часто пренебрегал этим правилом, но в академии стало проще соблюдать порядок и менять привычки. Хотя бы кровать не заляпывает чернилами — уже успех.       Так что он штопал сейчас носок.       Его брови были сдвинуты, язык слегка зажат между зубами от концентрации. И внутренний свет в этот момент тоже не трепетал от посторонних мыслей, просто был чистым и равномерным.       Тэхён, до этого весь вечер дремавший на подоконнике в облике кота, бесшумно соскользнул на пол. Тень от его кошачьего тела вытянулась, потемнела и обрела человеческие очертания. Через миг он уже стоял посреди комнаты.       Чонгук вздрогнул от тени, упавшей на его лицо, и поднял глаза. Он привык к внезапным трансформациям Тэхёна, но сейчас в них ощущался какой-то замысел, цель. Словно не от балды трансформировался, как обычно, а с каким-то намерением, которое Чонгук не мог распознать. Он вообще, если честно, плохо понимал Тэхёна, и на деле просто мирился с его поведением или решениями, делая скидку на то, что они совсем разные.       В целом, он недалеко от истины.       — Что-то не так? — спросил Чонгук, опустив носок с иглой на колени.       — Твой узор снова запутался, — ответил Тэхён спокойным, почти убаюкивающим голосом. Сейчас его глаза не сияли раздражением или злостью — в них плескалась концентрация и толика смирения. Вероятно потому, что Тэхён прекрасно знал, как несгибаема и неконтролируема человеческая природа.       Тэхён сделал два шага вперёд и сел на корточки перед кроватью, оказавшись на уровне колен Чонгука. Эта поза исключала какой-либо момент угрозы — абсолютно беззащитная и искренняя. Своего рода манипуляция.       — Какой узор? Я же просто носок… — Чонгук махнул рукой на носок, — штопаю.       — Я не про это, — Тэхён мягко перебил. Он не стал ничего объяснять про посторонние оттенки в его ауре. Вместо этого он медленно, с невероятной бережностью, протянул руку. Его пальцы остановились в сантиметре от груди Чонгука, прямо над солнечным сплетением, где клубился самый яркий свет его души.       Красивый и вкусный белый шарик.       Чонгук почувствовал, как внутри всё качнулось, словно его окунули в море. Каждая клеточка столкнулась с тёплой, незнакомой волной энергии. Словно вода пыталась просочиться через телесный барьер, слои кожи и крови… и сила эта не казалась навязчивой, скорее, она приносила с собой ощущение очищения и кристаллической ясности.       Ещё это можно было сравнить с тем, как хаотичный пучок света внезапно попадает в идеально отполированную линзу. Энергия Чонгука на мгновение замерла, затихла, а затем мягко, почти с облегчением, потянулась навстречу этой вычищающей волне, желая сплестись с ней.       Свет настольной лампы прилип к их силуэтам, а темнота вокруг лишь сгустилась, поставив акцент на их телах в помещении. Тэхён наклонился ближе и посмотрел не в глаза Чонгуку, а в то место, куда была направлена его рука. Как в ту ночь, когда он ставил печать — смотрел не на наружное, а сквозь, и видел то, что спрятано под кожей и костями.       Чонгук хотел бы однажды посмотреть на мир глазами Тэхёна. В момент, когда он подумал об этом, фамильяр окунул свои пальцы в чужое тело и…       Произнёс его имя:       — Чонгук.       Он позвал негромко. Или обратился? Чонгук не знает, но чувствует, как покрылся от неожиданности мурашками. Он совсем не замечал того, как Тэхён, обойдя защиту, которую сам же и поставил, окунулся в его формулу, раздвинув рамки тела. Разве можно так делать? Это бы и спросил Чонгук, если бы не был словно в забвении.       На его имени держалось всё: этот момент, какие-то чувства, похожие на нежность, что накопилась за годы нахождения рядом. И даже ревнивое раздражение от чужих следов. Чонгук. Всего несколько букв, и Чонгук осознал, сколько кроется в его имени. Он внезапно понял, что имя — это формула. Индивидуальная формула, которую родители даруют своему ребёнку. Это не просто какой-то клич, обращение для различия индивидуумов между друг другом, а подобранная идентификация.       Всего лишь имя. А, оказывается, ключ к материи. Имя обезоруживающее — это заклинание твоей личности, доступное всем. Наверное, поэтому нужно ставить на душу защиту — иначе через имя так легко завладеть тобой.       Тэхён позвал его так, что нечто обожгло Чонгука изнутри. Он замер, забыв о дыхании. Простым набором букв прикоснулись к самой его сути. Эти буквы стали ключом, вставленным в потайной замок его нутра. Он почувствовал, как что-то… какая-то дверь, о которой он даже не подозревал, беззвучно распахнулась настежь.       Тэхён ощутил этот внутренний щелчок. Глаза его вспыхнули мягким янтарным светом. Он медленно опустил руку и теперь уже физически коснулся кончиками пальцев того же места на груди Чонгука, сквозь тонкую ткань футболки. Прикосновение было неприлично тёплым.       — Дай мне доступ, — прошептал Тэхён. Он даже не просил, так как банально не умел этого делать, а требовал. Потому что всё происходящее было констатацией необратимого процесса. — Я упорядочу твой дар. И буду беречь этот белый шарик, — тыкнул пальцем в грудь, — от чужих искажений и… шума, — он едва заметно поморщился.       Чонгук не смог ответить. Комок в горле мешал словам, поэтому он просто кивнул, пытаясь понять, что с ним произошло. И всё ещё происходит. Он чувствовал, как кванты его формулы схлёстываются в ритмичном потоке с чужим, древним и незнакомым влиянием. И его губы невольно сложились в чужое имя:       — Тэхён.       Формула сплелась и дверь захлопнулась.       Как будто в него встроили недостающий элемент, и теперь всё работает так, как и должно: хаотичная энергия успокоилась и обрела направление, а в сердцевине появился новый импульс чужой магии.       Тэхён отстранился. На его лице появилось выражение глубочайшего, почти животного удовлетворения. Он больше не выглядел ревнивым или озабоченным. Скорее, он был… умиротворённым. Да, «умиротворённым» было очень уместно сейчас.       — Лампу приглушить? — спросил он обыденно, как будто только что не произошло ничего особенного.       Чонгук выдохнул дрожащий воздух и посмотрел на свой носок. Игла лежала ровно, и нитка, что до этого путалась в его пальцах, не подавала никаких признаков жизни.       — Да… пожалуйста, — кивнул, пытаясь осознать произошедшее. Это был контракт, правда же? Спустя столько времени… Это ведь хороший знак?       Тэхён щёлкнул пальцами, и свет лампы стал тусклым. Он снова принял облик кота, прыгнул на постель и устроился рядом, прижавшись тёплым боком к бедру Чонгука. Его мурлыканье заполнило комнату. Пожалуй, было ясно, что он торжествует, добившись какой-то своей никому непонятной цели.       А Чонгук решил продолжить штопать носок. Внезапно всё в его груди успокоилось: вода заполнила резервуар, и теперь не давила на стенки, не расшатывала их, а сосуществовала в гармонии. Казалось, что там, где было раньше пусто, стало густо и плотно. Оккупированно.       И, наверняка, Чонгук прав в своём описании.       Его внутренний мир полностью присвоили себе.