Аркан кошачьего сердца

      Тэхёну стало… много Чонгука.       Он никогда не подозревал, что его «хозяин» — это вихрь всемозможных эмоций. Они не расфасованы по полочкам, скорее, его мышление напоминало библиотеку, в которой книги валяются на полу, и среди этого хаоса бродит Чонгук.       Вместо того, чтобы расставлять эти книги, он ходит по ним ногами, надевает некоторые на голову, кидает в тёмные уголки сознания и пинает, как футбольный мячик. Внутренний мир Чонгука оказался настолько хаотичным, что первые дни после контракта у Тэхёна болела голова — он не выдерживал этого беспрерывного потока ощущений.       Внешне Чонгук был последовательным: переживал, когда стоило переживать, радовался, когда надо было радоваться, раздражался, когда нужно было раздражаться и так далее в таком же духе. А внутри… Тэхён знал о чужих привычках уходить в гиперконтроль, о страхах публичных выступлений, внутренней неуверенности, но Чонгук не был картонным персонажем одноимённой истории.       Он был человеком, который, когда боялся, мог испытывать вместе с тем радость. А, если нервничал, мог впадать в уныние, теряя мотивацию. Или, напротив, находить её в том, что его раздражало. Тэхён этого не понимал совсем. В его мире сначала есть стимул, затем — реакция. Не коктейль из разных вкусов, а вода, разлитая по бутылкам с разными названиями: клубничная, лимонная, апельсиновая. Нельзя смешать клубничную с лимонной — это нелогично и невкусно.       Но Чонгук мог. И это так сильно выбивало из колеи, что Тэхён уже начал жалеть об этом контракте. Ему не нужно было столько ощущений одновременно. Столько реакций и переживаний.       Он чувствовал всё в Чонгуке: его кровяное давление, всплески гормонов, реакцию нейронов на звуки, голоса, лица, движения. И его это бесило: зачем? Зачем ему чувствовать, как Чонгуку от чужих прохладных пальцев на своих ладонях уютно? Как может чужое быть уютным? Как прохладное может быть не только прохладным, но и приятным?       Эта эмоциональность в людях — явный их недостаток.       Чонгук, оказывается, был столь впечатлительным, что по нескольку раз вспоминал какие-то моменты из дня, особенно часто делая это перед сном. Тэхён это понимал по повторяющимся реакциям его организма, хотя внешнего стимула для их возникновения не было.       Как же часто он возвращался мыслями к Вонхо; те были тревожными, иногда манящими, иногда выражали сомнение, а порою — тихую умиротворённость. Тэхён мучился. Этот фоновый шум становился с каждым днём всё назойливее, и фамильяр погружался в суть своего хозяина всё глубже и глубже.       Ему не нравилось. Его раздражало. Бесило. Злило. Чужие отпечатки, влияющие на ауру Чонгука, раздраконивали вдвойне: почему чужаки вызывают в хозяине столько эмоций, а собственный фамильяр был, как тихая гавань, как вода, по которой не бежит ветер и на которой нет ряби — как сплошная пустота?       Эмоция, которую Чонгук чаще всего испытывал с Тэхёном — спокойствие. И только оно, это спокойствие, Тэхёну нравилось, потому что было стабильным, упорядоченным, простым и понятным. В нём не мешалось других эмоций, оно было примитивным. Это то, с чем Тэхён внутри Чонгука мог резонировать — потому что то являлось единственным, что он знал и понимал хорошо.       Контракт обязывал Тэхёна защищать внутренний мир Чонгука, и он не на шутку принялся исполнять свою задачу. Ничто не должно менять душу хозяина — только он может влиять на её поток, её цвета, её оттенки. Чувства не являются силой — это уязвимая точка человеческой души.       Так что никакие лишние шумы не должны мешать в развитии, росте, карьере. Тэхён не даст. Поэтому, с наступлением новой недели, он принялся с большим рвением оберегать Чонгука, преследуя его то тут, то сям. Отчасти ещё он это делал потому, что ему был любопытен быт, который вызывал в хозяине столько непонятных и бесполезных эмоций.       Правда, фамильяр не мог войти в святая святых — отдел редких манускриптов был защищён заклятиями от любого нечеловеческого влияния. Поэтому Тэхён был вынужден ждать Чонгука снаружи, в общем читальном зале.       Сейчас он лежал, свернувшись клубком на одном из глубоких подоконников, притворяясь обычным котом. Зато каким котом! Красивым, статным. Сложно было не заметить его чёрную шерсть, отливающую золотом, издалека.       И его янтарные глаза, суженные до щёлочек, привлекали взгляд. Кот неотрывно следил за дверью в запретную зону. Хотя, по правде, ему даже не нужно было прожигать ту взглядом — он прекрасно чувствовал, что происходило с Чонгуком за ней.       Да, Тэхён мог ослаблять поток чужой энергии, который схлестнулся с его, но не мог избавиться от него полностью. Человек же, в силу своей ограниченности в понимании и ощущении мира, не мог пропустить через себя душу фамильяра — та была закупорена для человеческих рецепторов. Разные уровни существования, всё-таки.       Тэхён — существо внутреннего уровня. Чонгук — внешнего. И, на самом деле, довольно парадоксально, что те, кто понимают мир из его истоков, не чувствуют столь полный спектр эмоций, коим обладают те, кому закрыт доступ к «нижним», «молекулярным» уровням.       Возможно, это некая компенсация? За то, что люди так примитивны. Но разве же в таком случае эмоции — это преимущество? Тэхён считал, что человек — очень неудачная и страдающая от многих факторов форма жизни. Она не совершенна и не поддаётся формулам, как магия.       Поэтому он считал себя во всём превосходящим людей. Фамильяры искуснее, но проще по эмоциям. Оттого эффективнее. И в этом их сила.       Наверное, как вирусы, для которых деградация — это эволюционный процесс, позволяющий им более успешно ввинчиваться в чужие организмы и распространяться в них.       Отвлёкшись от размышлений, Тэхён почувствовал на Чонгуке лёгкий, чуждый оттенок магии — спокойной, земной, как запах мха и сосны после дождя. Вонхо. Конечно же, Вонхо, кто ещё мог так назойливо портить мир Чонгука?       Тэхён уловил остаточное тепло на щеках хозяина, ритм сердца, чуть более учащённый, чем обычно, и поморщился. Ха, как же утомительно. Похоже, ему предстоит много работы по упорядочиванию библиотеки Чонгука.       Когда уже начало смеркаться, а главный холл — редеть, Чонгук вышел из комнаты с робкой улыбкой на губах под сопровождение неловких шуток Вонхо. Выглядел он примитивно радостным: как на ладони. Тэхёну, хоть и понравилась однотонность чужой эмоции, было не очень приятно ощущать на себе её столь пересахаренной.       Такая радость, несмотря на отсутствие примесей, всё равно была удивительно многогранна. Тэхён спрыгнул с подоконника, встретив Чонгука уже на выходе из библиотеки, когда тот прощался со своим крушителем формулы.       — Ты чего тут? — словно очнувшись, остановился Чонгук, уставившись на кота, который в тот же миг вытянулся во весь рост в человеческий облик.       — Встречать тебя пришёл, хозяин. Ночь на дворе, а ты один расхаживаешь.       — Ох, кстати, — вспоминает Чонгук, чуть не выронив в этот момент книги из рук. — Ты, кстати, очень кстати, — повторяется три раза, из-за чего становится ясно: разум — не здесь. Где-то в книжках, в чужих прохладных руках и кружке чая. — Поможешь телепортироваться в башню?       — Хозяину тяжело без меня? — хитро скалится кот, обвивая уже будто бы по привычке Чонгука хвостом.       — Конечно, — закатывает Чонгук глаза. — Ты же знаешь, что я не пользуюсь телепортацией из-за плохой визуализации в голове.       Тэхён облизывается. Конечно, он знает. После контракта, кажется, не осталось ничего, что он мог бы не знать.       — Давай книги, — перехватывает чужой груз фамильяр, выглядя, как совершенный джентльмен — в привычном длинном пальто, хоть и не по сезону, брюках и лакированных туфлях. Интересно, фамильяры меняют свои образы хотя бы время от времени? Чонгук крепко задумывается об этом, пытаясь представить Тэхёна в другой одежде, но у него, как ни странно, не выходит.       Он из-за этого не очень сильно расстраивается, а затем вспоминает то, чем очень хотел поделиться:       — Вонхо нашёл для меня ссылку на забытую работу по стабилизации многомерных матриц. И, знаешь, мне…       Остальную речь Тэхён пропускал мимо своих кошачьих ушей. Ему совсем не было интересно слушать про какого-то Вонхо, но он участливо кивал на монолог Чонгука, в глубине души испытывая к нему даже что-то вроде сочувствия — совсем его хозяин мягкий и пластилиновый стал. Нежный.       В какой-то момент Тэхён остановился посреди аллеи, ведущей от главного корпуса. Чонгук остановился тоже, сфокусировавшись невзначай на обстановке вокруг: свет от фонарей рисовал длинные тени на тропинке, цветы негромко покачивались от ветра, разгоняя росу с лепестков на землю. И запах. Пахло всё тем же прохладным летом и травой.       Чонгук совсем погрузился в ощущение. Тэхён, пристально наблюдая за ним, чувствовал внутри себя волны сложных эмоций: эстетическое восприятие сплеталось с приятной усталостью. Кот покачал головой — ему всё ещё это не приходилось по душе.       — Тебе не мешают эти эмоции? — спрашивает он, и Чонгук поворачивается к нему, пожимая плечами.       — Не знаю, про какие именно ты говоришь, но нет. Никакие не мешают.       Тэхён молча принимает этот ответ, а затем возвращается к разговору о Вонхо, возобновив движение:       — По поводу ссылки на что-то там о многомерных частицах.       — Матрицах, — поправляет Чонгук.       — Он нашёл её для тебя, когда вы сидели в углу за третьей аркой? — игнорирует ремарку. — Там ещё пахнет старой кожей и ладаном?       Чонгук нахмурил брови. Он знал, что Тэхён теперь всё видит и чувствует, но такая конкретика пугала.       — Тэхён…       Фамильяр в этот момент задумчиво потёр подбородок. Он пробовал их связь на вкус: смотрел вглубь себя, наблюдая за образовавшимися узлами, и воспроизводил всё то, что было доступно в Чонгуке: тактильные ощущения, воспоминания о запахах, образах…       Чонгук стал ещё более уязвим перед Тэхёном, но теперь этим нельзя было пользоваться — только мириться с этим, принимать, оберегать. Если навредить — это вернётся в двойном объёме. Поэтому Тэхён пробовал сейчас познать их контракт в деталях, погружаясь как можно глубже в чужое естество:       — Он коснулся твоей руки, когда передавал свиток. Его мизинец лежал на твоём запястье ровно на 3.2 секунды дольше необходимого. Твоё кровяное давление поднялось на пятнадцать пунктов, — он делает паузу, обдумывая, где в перечисленном что-то звучит и выглядит неправильно. Затем приходит к выводу, что взаимодействие с Вонхо в целом неправильное и образует в системе Чонгука ошибки. — Зачем ты позволяешь ему это? — следует вопрос после всех мыслительных процессов.       Чонгук неловко усмехается. Он не счёл вопросы Тэхёна бестактными, напротив, наверное, хорошо, когда фамильяр интересуется жизнью мирской и хочет её познать. По крайней мере Чонгук искренне хотел верить, что Тэхён готов погружаться в человеческий быт.       — Его поведение… не выходит за рамки приличий. Я их не расцениваю превратно, как минимум. И он… просто добрый. Ничего такого, — объясняется Чонгук, не увиливая. Пожалуй, от Тэхёна он никогда не пытался бы утаить что-то намеренно — это не имеет смысла.       К тому же, Тэхён в его понимании всё ещё ближе к коту, так что ему не так неловко рассказывать свои переживания. Он может их не понять, но благодаря этому не станет отзываться колко. Если и станет, то это не будет таким уж обидным, так как Чонгук всё ещё держал бы в голове, что Тэхён — это Тэхён. Со своей системой чувств, чуждой человеку.       Сумерки вокруг них сгущались. Тэхён, внимая словам Чонгука, противился:       — Доброта. Примитивная социальная манипуляция. Он хитрый, ты просто не понимаешь ничего. Жаль, что из-за барьера не могу увидеть его внутренности, а так бы я тебе выложил всю подноготную… он завоёвывает твоё пространство и внимание, воруя время, которое по праву принадлежит мне.       — Как и большинство тех, с кем ты обычно пытаешься сблизиться. Если я не буду отдавать людям время, то с ними не получится выстроить социальный контакт. Разве я не могу просто завести друга?       — Зачем они тебе, друзья эти, если существую я? Я сохраняю порядок. А люди и… вот он. Он делает тебя рассеянным. Твоя мана сегодня дрожала, когда ты пытался активировать простейшее заклинание. Знаешь, почему? О, конечно, знаешь. Потому что ты думал не о формуле, а о цвете его глаз.       Чонгук почувствовал, как загорелось от смущения лицо. Тэхён зрел в корень, и это было… неприятно. Не в плане, что кот говорил плохие вещи, а в плане, что возникало ощущение, будто он стоит голый посреди улицы, и у него на лбу написано что-то столь откровенное, что можно было бы приравнять к нарисованному члену на нём: пошло, неуместно и с вызовом.       У чувств, конечно, есть глубина, и их сравнение с членом на лбу — такое себе, но Чонгуку не приходило ничего более удачного в голову, потому что он ощущал себя сейчас полным дураком, который эту свою дурость выставляет прям вот так: со лба во внешний мир.       — Да, ты прав, — просто соглашается в итоге Чонгук, вздохнув. — И что в этом плохого? Нормально чувствовать что-то к кому-то, я же не камень.       — «Чувствовать что-то», — будто пробует слова на вкус. — Обязательно так фонить? На меня ты реагируешь иначе, и от этих реакций моя голова хотя бы не болит. Но тот человек делает с тобой странные вещи — мне они не нравятся.       Чонгук не отвечает — молчание служит красноречивым описанием его мыслей на этот счёт.       Когда они приходят домой, Тэхён снимает с плеч Чонгука пиджак, небрежно закидывая на плечики вешалки, а затем подходит к нему вплотную, мягко прижимая к стенке. Выдыхает у макушки:       — Ты стал слишком нежным, это нехорошо, — шепчет, опуская руки в район чужой рубашки, чтобы расстегнуть пуговицы. Чонгук поднимает голову, чтобы взглянуть коту в глаза; золотистые, изящные, но бесконечно холодные… и пустые. Завораживает.       — Ты знал, что тот, кто ведёт себя неприлично — ты? — Чонгук опускает всё же взгляд, пока Тэхён тонкими пальцами возится с пуговицами его рубашки. — У людей не принято взаимодействовать вот так. Можно неправильно понять.       — А если бы это был Вонхо?       Тэхён ползёт всё ниже по телу Чонгука, но не торопится — пуговиц ещё много.       — Это некрасиво, Тэ. Ты на меня давишь, и это неприятно.       — Прости.       Атмосфера смягчается. От фамильяра не ощущается былое напряжение, он отходит на полшага, давая Чонгуку пространство для «подышать», хотя от пуговиц не отступает, расправляясь с ними и избавляя Чонгука в конце концов от рубашки, которую тут же прячет в шкаф.       — Но всё же, постой у стенки, — внезапно просит Тэхён, возвращаясь в исходное положение — прижимает Чонгука собой вплотную к вертикальной поверхности.       — Чего ты хочешь? — Чонгук спрашивает без страха, но с очевидной усталостью. Возможно, толикой любопытства, потому что в последнее время Тэхён ведёт себя непривычно по-новому и странно. А ещё по его коже пробегают мурашки от прохлады — стоять без верха тоже как-то…       — Закрой глаза.       Чонгук слушается, а в следующий миг чувствует тёплую ладонь на своём лбу. Мир начинает… растекаться. Сознание исчезает в некое пространство небытия, где Чонгук перестаёт осознавать себя, но всё ещё где-то присутствует на периферии, провалившись туда, в тот омут, в котором не существует материи.       Тэхён утащил Чонгука «вниз» — вовнутрь мира. Туда, где он может смотреть на него изнутри. И конструировать, направлять так, как ему покажется правильным. Он проходит сквозь поток Чонгука, цепляясь за разные ниточки. Одна из таких — это его впечатления за сегодня.       Фамильяр цепляется за неё. Он стоит посреди обнажённого сознания Чонгука и… любопытствует. Вот они — впечатления от Вонхо. Сладкая тревога с просачивающимся сквозь глуби́ны ласковым чувством. Тэхён не может дать ему определения, потому хватается за этот розовый поток, начав ювелирную работу: отделение воспоминаний от полученных ощущений.       Он расщепляет окситоцин и дофамин до малейших, едва ощутимых частиц, отделяет тактильное удовольствие от воспоминания, отсоединяет запах от гормонов и вплетает вместо адреналина и кортизола свою энергию — холодную, спокойную и пустую. Она уравнивает эмоциональный фон Чонгука, розовая нить становится нейтрально-голубой и перестаёт покачиваться сама по себе, словно на ветру.       Поток души Чонгука многогранен, но это не значит, что Тэхён не сможет отточить его и отпалировать до состояния ровного блеска. Сложно смотреть на фонарик, который мерцает и сбоит — его свет должен быть стабильным.       Можно сказать, что Тэхён провёл чистку — целенаправленную, хирургическую работу. Он, как мастер-реставратор, работал с энергетическим отпечатком, оставленным Вонхо. И не стирал его грубо, только лишь разбирал на составные части. Лёгкое волнение от близости преобразовал в ровный фон концентрации, а вспышку стыдливого удовольствия рассеял, как дым.       Он не мог заменить воспоминания Чонгука или исказить их. Он мог работать исключительно с его биологией и нейронными путями, замещая или расщепляя. Уничтожить — невозможно.       С его точки зрения то, что он сейчас сделал — не насилие, а высшее проявление заботы. Он привёл внутренний мир хозяина в порядок, убрал лишнее, мешающее сосредоточению. И на место этих разобранных, чужих ощущений, Тэхён мягко напластовывал свои собственные: глубокий, убаюкивающий резонанс маны, чувство абсолютной защищённости.       Загвоздка в том, что… фамильяры — не люди. И, да, они видят человеческий потенциал, читают их душу, как открытую книгу, расшифровывают те скрытые таланты, что были подавлены, но… они работают, как отлаженный механизм. И люди для них — тоже механизм, который нужно настраивать для эффективной работы.       Люди, заключающие контракт с фамильярами, всегда добивались успехов. Но какой ценой? Об этом никто не расскажет.       Когда Чонгук пришёл в себя, стоя у той же стены, он почувствовал… лёгкость. Волнения, приятные или неприятные, превратились в чистый поток без лишних шумов. Наверное, можно сравнить с дистиллированной водой — без микроорганизмов, жизни, но… чистейшая. Прозрачная.       Чонгук проморгался, как после долгого сна. Тревожное, сладкое беспокойство, которое он носил в груди весь день, исчезло. Мысли о Вонхо были нейтральными, как мысли об однокурснике. Ни больше, ни меньше.       Он перешёл в состояние покоя, и Тэхён, мягко коснувшись его руки, повёл укладываться ко сну.       Чонгук ощущал себя сейчас пушинкой в свежем потоке, но где-то глубоко в мыслях засело осознание, что Тэхён позволил себе больше, чем до́лжно. Хоть Чонгук и не понимал, что конкретно с ним сделали. Поэтому перед тем, как уснуть, он сказал:       — Тэ… знаешь. Не залезай так глубоко в душу, это очень… уязвляет.       — Я постараюсь, — не обещает.       Чонгук вздыхает, засыпая без сновидений.

* * * * * *

      Тэхён долгое время «дремал». Он по-прежнему заботился о Чонгуке, его энергетических ресурсах, кормил для восстановления. И ограждался от назойливых шумов. От них нельзя было избавиться, но они стали тише с последнего момента.       Это нравилось. До тех пор, пока не произошло ещё одно переломное событие, которое не оставило фамильяра в стороне.       Был поздний вечер. Тэхён лежал в форме большого чёрного кота на подоконнике, устремив взгляд в тёмную улицу. Там, где был сад академии, сквозь толщи плюща, который обвивал окно.       Фамильяр нервно подёргивал хвостом в ожидании Чонгука, от которого звенело в голове — сегодня он был переполнен безудержными чувствами, от которых внутренности плескались, как в опасном океане во время шторма.       — Я дома! — по привычке оповещает, и даже его голос звенит тревожной радостью. — Тэ, ты где? Прости, что задержался, Вонхо хотел показать мне новую модификацию стабилизирующей руны…       Тэхён соскальзывает с подоконника, трансформируясь в человеческий облик. Золотые глаза темнеют до глубокого янтарного блеска. Опять Вонхо.       — Моё чутьё распознаёт Вонхо, как причину ошибок.       Чонгук снимает мантию, слегка смущённо отводя взгляд:       — Не придумывай. Мы просто занимались. Он очень… талантливый, знаешь? С ним проще выполнять свою работу.       Тэхён подходит вплотную, заслоняя свет от лампы:       — «Просто занимались», — снова пробует слова на вкус. Просто чувства, просто занятия, так? Тогда почему так шумно? Почему фонарик сбоит? — Твоя энергетическая сигнатура мерцает, как испорченный светляк. Что происходит, Чонгук? Что он с тобой делает?       Тэхён действительно не понимает. Не понимает. Чонгук никогда в жизни не реагировал на него подобным образом, но лишь один человек, ему чуждый, взрывает формулу Чонгука, начиная с основания, и заканчивая подожжёнными концами. Это ужасно. Ровный свет становится хаотичным, грязным и безумным.       Чонгук вздыхает. Затем садится на диван, проводя рукой по лицу:       — Тэхён, — редкое обращение по полной форме имени. — Это не «он что-то делает». Это… я. Я меняюсь. Это нормально для людей.       — Нормально? — холодно спрашивает кот, присаживаясь перед Чонгуком на корточки. Он кладёт руки ему на колени, заглядывая в глаза. — Твоя эффективность снижается, и я чувствую трещины в твоём привычном состоянии. Сегодня, в полдень, твоё сердцебиение участилось без видимой причины, а… свет… свет шарика окрасился в розоватый оттенок. Ты знаешь, как это противоречиво и неестественно? Кортизол, который окрашивает формулу в розовый? Это ошибка.       Молчание тянется долго. Чонгук теребит рукав мантии, глядя в пол.       Мантию, кстати, Вонхо подарил. Но, судя по обсессии Тэхёна на нём, лучше об этом не говорить.       Чонгук с ответом какое-то время тянет, выглядя виноватым. Затем нехотя сознаётся:       — Это был… поцелуй. Мой первый.       Тэхён не замирает, не шокируется и не удивляется, но воздух в комнате становится гуще, заряжается древней, нечеловеческой магией. Тэхён начинает раздражаться, и его внимание превращается в хищное желание контроля.       — Поцелуй. Физический контакт губ. Обмен слюной и дыханием. Примитивный биологический ритуал привязанности и влечения, — констатирует фамильяр ровным голосом.       Чонгук после озвученного расслабляется, кивая. А что ему ещё делать? Тэхён настырный и назойливый, а он его игнорировать никогда не умел, когда тому было что-то от него надо.       — Да. Примитивный, — подтверждает.       — Ты позволил ему изменить твой внутренний ритм. Ты позволил ему оставить в тебе след. Это то, чего ты хотел? — Тэхён спрашивает это уже гораздо мягче. Всё же, он должен считаться с волей Чонгука, даже если она неправильная и человеческая.       — Не знаю, наверное? Перестань, Тэ. Я же просил не лезть так глубоко. Тебе всё равно не… ладно, неважно.       — Не понять? — заканчивает за него Тэхён, а затем кладёт ладонь в то место, где у человека бьётся сердце. — А я хочу понять. Может быть, ты мне покажешь?       — Как? Это же воспоминание, ощущение…       — Теперь мы связаны глубже, чем плоть с костями. Дай мне войти. Покажи молекулярное эхо того, что с тобой случилось, и я постараюсь понять, чтобы знать, как ты работаешь.       Не то чтобы Тэхёну нужно было для этого разрешение. Например, в прошлый раз он у Чонгука не спрашивал — просто залез туда, куда другим вход закрыт. И поменял там всё так, как считал правильным. Спустя пару дней после этого, Тэхён вспомнил, что у людей есть моральный кодекс и перед ним фамильяр сыграл грязно — даже не удосужился Чонгуку объяснить, что он сделал.       Ну, что ж, сейчас самое время исправить столь глупую и, на самом-то деле, не очень волнующую Тэхёна ошибку.       — Что-то ты бесячий какой-то в последнее время, — выдыхает с раздражением Чонгук. — Это не та информация, которой я хочу делиться направо и налево, ладно?       — Пожалуйста? — Тэхён делает жалостливое лицо и… Чонгук сдаётся, смиренно кивая. Ладно, пусть делает, что хочет. Кот этот.       Тэхён наклоняется, но не для поцелуя. Его лоб касается лба Чонгука, и янтарные глаза загораются изнутри.       — Не бойся. Всё будет, как в прошлый раз.       И мир растворяется.       Они больше не в комнате. Они — в потоке. Не света и не тьмы. Тэхён ведёт его, нет, несёт сквозь слои реальности: вот вспышка стыда-радости, так называемый химический коктейль из дофамина и окситоцина, вот дрожь в кончиках пальцев — электрический импульс по нервам, а вот странная сладость на языке, которую помнят вкусовые рецепторы, активированные во время поцелуя. Тэхён наблюдает за всем этим с аналитическим интересом существа, чья природа лежит вне биологии.       А потом Тэхён обволакивает сущность Чонгука.       Заключает в пространство, замещая собой всё то, что приносило Чонгуку столь разрозненные, нелогичные и непоследовательные чувства. Розовый поток вновь приобретает голубоватый оттенок — становится ровным, без колдобин. Ощущение этого… нельзя сказать «слияния», но околопохожего чувства, сложно охарактеризовать человеческим языком. Это древняя магия, стабильность, которая заключает тебя внутрь себя, как в клетку, но это не получается назвать тюрьмой, потому что в стабильности и покое — свобода.       Сплетение энергетических отпечатков. Тэхён мягко, на том уровне, где рождаются инстинкты (вернее, рождались раньше до человеческой эволюции), стирает чужое, незнакомое эхо с ядра Чонгука, заменяя его своим собственным, знакомым до атома, холодным и вечным, как звёздный свет. Для него происходящее — очищение и упорядочивание шума.       Возвращение в комнату происходит постепенно. Сначала ощущается твёрдость дивана под телом, потом — прохладный воздух, потом — мерцание лампы.       Чонгук открывает глаза: дышит медленно, сердце бьётся ровно. И внутри — тихо. Тот розоватый, тревожный оттенок в его ауре исчез, поглощённый глубоким, тёмным янтарём. Тэхён сидит на полу, прислонившись к его ногам: уже в форме непоседливого кота, обвившего хвостом лодыжку.       Чонгук молча опускает руку, погружая пальцы в густой чёрный мех. Раздражение улеглось, и лишь ясность и тихое мурлыканье, которое, кажется, вибрирует в самих его костях, держат его «здесь» — в материальном. Как будто хочется обратно «вниз», где нет бытия, но есть чувства. Не ровность, а колдобины.       Жаль, что Тэхён закопал все неидеальности.       Это правильно, да? Но где тогда… рамки, за пределами которых забота перерастает в контроль, а регуляция — в разрушение?