Аркан кошачьего сердца

      Ровный гул в душе Чонгука со временем снова становился нестабильным. Он сам чувствовал это, когда вновь возвращался в библиотеку, садился за работу, а перед ним сидел Вонхо, профиль которого красиво очерчивал свет от магической лампы.       Чувства к нему сейчас напоминали сильно протёртую монету, которая всё ещё имеет ценность, но упала в стоимости из-за того, что плохо сохранилась. Стало довольно очевидно, что Тэхён боролся с тем, что нельзя было победить. Это как следы прилива на песке. Песок можно выровнять, высушить солнцем, но вода со временем всё равно прибьётся к берегу и вновь намочит поверхность, оставив след.       Очередная попытка урегулировать этот шум произошла неожиданно, накатом — словно гром ясным летним днём. Чонгук вернулся с занятий поздно, с далёким, размытым взглядом в пустоту и лёгким, едва уловимым ароматом лесных трав и старых книг. В его душе осязаемым трепетным дребезгом взвинтились чувства. Ох уж эти треклятые чувства!       Кажется, с Чонгуком произошло больше, чем следовало бы.       Тэхён, встретивший его у двери в человеческом облике, не стал тратить время на прелюдии, и раздражение сквозило в каждом его движении. Он изводился в ожидании, чтобы убрать лишнее.       — Я не намерен терпеть это, — заявил он, в ту же секунду мягко прижав ладонь ко лбу Чонгука. Тот даже не успел снять мантию, как провалился в нижний уровень, растворив сознание в молекулах.       Снова Тэхён повёл его туда, где он был конструктором, скульптором, а память Чонгука — деталями или легко поддающейся на уговоры глиной. Человек нехитро устроен, фамильяр мог бы даже обнулить его. Но для чего?       Кот отыскал следы воспоминания: вот пальцы Чонгука сталкиваются с чужими. Запах старой бумаги и его мыла, сосны и травы… Луч света, падающий на стол между ними, и момент, когда Вонхо, объясняя что-то про руну, вдруг запнулся на полуслове… и направил прямой, потерянный взгляд на Чонгука, от которого тот смутился. В его взгляде читалось всё: восхищение, осознание собственных чувств, желание коснуться. И вопрос, заданный не словами: «Можно поцеловать тебя?»       А потом Тэхён пропускает через себя волну тактильного восприятия, где осторожное, почти робкое прикосновение губ волнами обтекает его. Он чувствует неуверенность, желание узнать и попробовать. В этом желании скрывалось также и нечто большее — какие-то крохи светлого возбуждения, от которого у Тэхёна завибрировали клетки. Что это за чувство такое — возбуждение?       Чонгук млел не от чужой техники поцелуя, а от момента. Тэхён не мог понять, как столь робкое касание могло пробудить в нём так много мощных эмоций. Ему симпатизировало осознание, что он может быть желанным, что ему разрешают чувствовать человеческим способом, без слоёв магии, контрактов и вечности.       Ему нравилось, как тишина сплеталась с их дыханием.       Чонгук, потерянный в потоках сознания, почувствовал, как Тэхён скользит по этому воспоминанию в изучающем, холодном интересе; его внимание задерживалось на каждой детали, от дрожи в кончиках пальцев Вонхо, до прерывистого дыхания, того момента, когда страх «а вдруг я делаю не так» полностью ускользает и меняется на принятие происходящего в том несовершенном виде, в каком оно есть.       Несовершенность. Вот, что такое человеческие чувства.       Тэхён, скользнув пальцами по розовым линиям, крепко ухватился за них, чтобы без сожаления вырезать. Он работал подобно хирургу в теле человека: разбирал на части, отделял тактильное ощущение, тепло кожи, от эмоционального, где зарождалась радость, рассеивал химический всплеск гормонов, нейтрализовывал сенсорное эхо запаха пергамента и мыла, заменяя пульсацию воспоминания на ровный, успокаивающий гул своей собственной маны, которая была чистой, упорядоченной и последовательной, словно буквы в слове, логично следующие друг за другом.       Возвращение в комнату было плавным. Чонгук вздохнул, и в его глаза вернулась ясность. На лице появилось привычное Тэхёну выражение спокойной сосредоточенности.       Те крохи возбуждения послушно сгинули в небытие.       — Вот так лучше, — прошептал Тэхён, проведя большим пальцем по виску Чонгука. Его мурлыкающее удовлетворение закружилось в воздухе.       Но прошло всего несколько часов. Чонгук готовил чай, стоя у окна и глядя на огни академии. И Тэхён, наблюдавший за ним из тени, почувствовал эти удалённые чувства и ощущения вновь. Эта тончайшая вибрация, перерастающая в пусть и слабый, но ощутимый нарост, встрепенулась в области чужой души.       И нити, ставшие голубыми, порозовели в тот же миг.       То самое реконструированное на атомы воспоминание не исчезло, сейчас оно на глазах Тэхёна пыталось восстановиться в свою первозданную форму. Получалось не полностью, а фрагментарно, но это воистину озадачивало. Как это возможно?       В Чонгуке скользил призрак тепла на кончиках пальцев и отголосок смеха. Тэхён лишил этот смех звука, но тот остался в задворках самоощущения как вибрация в грудной клетке. И эти эмоциональные отпечатки, а ещё предвкушение и та самая «сладкая тревога», которую фамильяр так ненавидел, снова накатывали волной. Они пробивались сквозь наложенный им слой ясности, словно сорняк в дождливую погоду пытался пробиться через трещины в асфальте.       Тэхёна охватило рациональное недоумение. Он подошёл к Чонгуку, повернул его к себе и снова погрузил сознание в его внутренний мир. Ему нужно было изучить данный феномен.       Он увидел, что нейтрализованные им химические маркеры не исчезли бесследно, и тело Чонгука, включая его глупую, но в то же время прекрасную человеческую биологию, запомнили паттерн. И теперь, в состоянии покоя, организм по инерции, по мышечной памяти, по вибрациям души, воспроизводил его снова.       Тэхён не мог стереть само воспоминание, он мог стереть только ощущения от него, но Чонгук… восстанавливал эти ощущения самостоятельно.       Восстановление было не таким ярким, но оно пыталось стать снова полноценным и ощутимым.       Глаза Тэхёна сверкнули диким огоньком, и сам он отошёл от Чонгука на шаг, выпустив того из ментальных тисков. Лицо оставалось бесстрастным, но почему-то Чонгук читал в чужих зрачках злостное недоумение.       — Что? Что снова не так? — спросил он, потерев виски. Он уже привык к этим внезапным проверкам.       — Оно… возвращается, — проговорил Тэхён как-то неопределённо. Он нахмурил брови, а затем оглянул Чонгука сверху вниз. Прямо сейчас он видел в нём не человека, не хозяина, а какую-то сложнейшую, не поддающуюся логике и деконструкции аномалию. — Я стёр то, что шумело и вызывало у меня головную боль, но твоя человеческая система занимается самовосстановлением. Я никогда не сталкивался ни с чем подобным. Почему твоя воля сильнее моей магии? — Тэхён склонил голову вбок, проведя языком по клыку.       Ему стало го́лодно от желания узнать, что это за мистический феномен такой.       Чонгук поджал губы. Честно, у него уже не было сил злиться, противиться, он просто принимал происходящее, как данность. Ему не стоит забывать, что Тэхён — фамильяр, для которого порядок заключается в иных вещах. Но это не значит, что подобные выходки можно прощать. Поэтому Чонгук, прикрыв глаза и выдохнув через нос, устремил на кота прямой взгляд, в котором читалось понимание и даже… печальная нежность.       — Тэхён… как же ты не хочешь принимать, что не «чувства» возвращаются, а я их возвращаю, потому что хочу, чтобы они у меня были. Их нельзя стереть.       — Но я стирал.       — И где мы сейчас? — тихо спросил Чонгук, намекая на то, что чувства не исчезли. Что чувства, столь ненавистные Тэхёну, прорастают снова и снова.       — Зачем? — спросил он, и его вопрос прозвучал даже как-то немного по-детски. — Влюблённость мешает концентрации и ослабляет твою магическую восприимчивость. Я же даю тебе покой, что ещё тебе нужно?       Чонгук вздохнул. Он подошёл к столу, поставив чашку.       — Покой — это хорошо, Тэ. Но просто ты не понимаешь одной простой вещи: если комната слишком тихая, если в ней нет лишних шумов, то человек сходит с ума. Мы не созданы для тишины, мы созданы для хаоса. И в этом хаосе наша жизнь — музыка взлётов и падений, музыка чувств. Без «музыки» человек мёртв, а я хочу быть живым. Как и все.       — Ты и так живой, — парировал Тэхён.       — Ты стираешь часть меня. Ту часть, которая учится, ошибается, тянется к чему-то новому… и да, влюбляется.       Последнее слово повисло в воздухе тяжестью признания. Да, Чонгук не хотел признавать вслух, что у него есть какие-то симпатии, влюблённости, но… его коту лучше знать, иначе он не поймёт. Тишина вилась в воздухе пару минут до тех пор, пока Тэхён не решился её прервать:       — Я хочу узнать, как люди ощущают это.       — Ты уже смотрел мои воспоминания, — Чонгук закатил глаза, а затем почувствовал, как чужая холодная ладонь обвивает его запястье и тянет на себя назад. Столкнувшись с Тэхёном вплотную, Чонгук нахмурился. — Что?       — Поцелуй меня, — безэмоционально просит фамильяр, и Чонгук совсем впадает в ступор, сталкиваясь взглядом с его глазами. В золотой радужке тех плескалось древнее спокойствие, убаюканная и подавленная злость и… может быть, в жёлтых бликах таился нечеловеческий интерес к далёкому и неизведанному.       Тэхён выглядел голодным до того, что не мог понять. В золоте глаз вспыхнула жажда познать ту эмоцию, которую он не мог освоить, как существо молекулярного уровня. Возбуждение. И ему было до ревностного невтерпёж узреть чувства Чонгука непосредственно в процессе. Сравнить.       Сравнить, что не так с ним, и что так с Вонхо.       — Тэ, — Чонгук потупил взгляд в пол, попытавшись высвободить руку из чужой хватки. Но Тэхён держал крепко. — Так… нельзя у людей.       — Отчего же? — кот склонил голову вбок, облизнувшись. Он прищурился, и его зрачки опасно сузились.       — Это… неправильно.       — Почему? — спросил настойчивее Тэхён, притянув Чонгука ещё ближе и обвив его хвостом. Он смотрел на него свысока, выражение лица казалось надменным и недовольным. — Ты с ним не в отношениях. Это не нарушает кодекс человеческой морали, правда? Что в моей просьбе неправильного?       — То, что она в принципе прозвучала, — Чонгук сказал это на выдохе, попытавшись мягко оттолкнуть Тэхёна от себя. Но тот лишь начал наступать на него, небольшими шагами, придерживая под лопатками, загоняя к постели. Бортики кровати ударили Чонгука под коленками, и он рухнул в покрывало, придавленный весом Тэхёна, который обхватил его запястья в сдерживающем, контролирующем жесте.       В глазах блестел ненасытный огонёк.       Чонгук не сразу понял, что происходит. И почему он оказался опрокинутым на постель.       — Тэхён? — Чонгук дёрнулся, но хватка на запястьях была стальной. — Ты что…       — Я хочу понять, — перебил Тэхён, и в его голосе проскользнуло что-то близкое к одержимости; в глазах пробудилась мания, несытость людским существованием, какая-то дикая, бесноватая увлечённость. Тэхён становился по-настоящему голодным, когда не мог чего-то понять. Он хотел откусить Чонгука, разжевать, попробовать на язык всё, что он ощущает, чтобы узнать. Пощупать изнутри. — Я наблюдал это столько раз. Но я до сих пор не понимаю текстуры. Я хочу войти в это состояние не через мутные воспоминания, искажающие действительность, не через нейронные пути, а через тебя, в моменте. Я хочу пропустить твоё ощущение через себя, чтобы узнать, как это всё чувствуешь ты.       Чонгук напрягся. Он не боялся Тэхёна — ни физически, ни ментально. Но эта его настойчивость, этот хищный блеск в глазах… фамильяр раскрывался в нём, в этом хищном блеске, во всей красе: жадный, алчущий. Кажется, внутри него зудил тактильный недостаток, который он хотел купировать Чонгуком. И Чонгуку это, естественно, не нравилось.       — Отпусти, — сказал он ровно, глядя прямо в горящие янтарные глаза. — Я не буду участвовать в этом, если ты не попросишь по-человечески.       Тэхён не отпускал. Напротив, его пальцы на чужих запястьях лишь сжались немного сильнее, фиксируя на месте.       — Я не человек, и не умею спрашивать по-человечески. Сейчас мне нужен доступ к твоему состоянию в момент поцелуя. Я обязан сравнить, чтобы понять, где ошибка.       — Ты получал доступ. Много раз.       — К данным о переживании, но не к самому переживанию. Я хочу… — он запнулся, словно задумавшись: «Я? Хочу?» — Дай мне поцеловать тебя, — помотал он головой. — И позволь узнать, где ошибка.       Чонгук посмотрел на него исподлобья, хмыкнув. В каждом его движении, в мимике, виднелась твёрдая и непоколебимая граница допустимого. На человеческом языке поведение Тэхёна похоже на собственничество и ревность. Конечно, это не они. Это желание обладать, знать о каждой молекуле, понимать первозданность человеческого бытия.       — Ты можешь получить доступ только если я откроюсь. А я не откроюсь, пока ты держишь меня силой. Это не работает так, Тэ. Человеческие чувства не берут — их получают в дар.       Тэхён замер. Зрачок сузился, и его хватка чуть ослабла, но он всё ещё не отпускал.       — Тогда как мне получить этот дар, если ты не даёшь?       — Ты просишь. Ждёшь. Принимаешь отказ, если он есть. Ощущаешь уязвимость от осознания, что от тебя в твоём же требовании или просьбе ничего не зависит. Решение остаётся за тем, к кому ты обращаешься, — Чонгук пояснял последовательно, негромко, но интонация его оставалась твёрдой. — Человеческое строится на взаимном. Там, где есть место неуверенности и ожиданию, потому что невозможно просчитать исход события.       Наступила тишина. Тэхён оскалил зубы, и в его глазах медленно, очень медленно, лихорадочный блеск сменился чем-то похожим на осознание.       И он разжал пальцы.       — Прости, — сказал он. Это слово далось ему с трудом, словно пока он его произносил, оно застревало поперёк его глотки. — Я… неправильно всё рассчитал.       Чонгук сел, потерев запястья. Он не злился — он слишком хорошо знал Тэхёна, чтобы злиться на его непонимание. Но в нём по-прежнему колыхались эти сгустки непринятия, обиды и злости. С ним нельзя вот так — как с какой-то игрушкой, инструментом или конструктором лего. Так нехорошо делать.       — Ты не рассчитал, что я — не объект исследования, а человек, который соглашается на близость только тогда, когда чувствует, что на него не плевать, и его чувства берут в учёт. Ну, знаешь, когда меня видят не как что-то съедобное и интересное, а как… не знаю, личность? Никогда не думал о том, что я личность?       Тэхён оскалился вновь, но теперь это был какой-то другой оскал, выражающий обиду. То ли на Чонгука, то ли на самого себя.       — Я не знаю, как видеть иначе. Я вижу только структуры, ты же знаешь.       — Тогда учись прямо сейчас, попроси меня о том, чего тебе хочется, как человек просит у человека, ожидая взаимной реакции. Может быть, ты получишь отказ, потому что ведёшь себя просто отвратительно, но ты не узнаешь, пока не попросишь, верно?       Тэхён сверкнул золотыми глазами. В этом золоте плескалась неуверенность — та самая странная, которую он не любил в людях. Да и, если честно, в себе. Он ненавидел сомневаться, а любил действовать наверняка. Но почему люди вечно ставят его в неловкое положение?       — Чонгук… — начал он неспешно с имени. — Нет, бред какой-то, — тут же сдался, но прочитав разочарование, проскользнувшее на лице Чонгука, собрался, поджав губы. — Ладно, я не знаю, что ты хочешь услышать от меня. Я бы просто хотел, чтобы… ты поцеловал меня? Я хочу изучить этот вопрос с твоего позволения.       Выражение Чонгука смягчилось, но он продолжал сидеть в ожидании ещё одного «волшебного» слова. И Тэхён сдался:       — Пожалуйста?       Чонгук замолк, вперившись в фамильяра взглядом. Он прожигал его глазами ещё добрую минуту, а потом, подумав, что достаточно его мариновал ожиданием, едва заметно, медленно и неуверенно кивнул.       Он сам не понимал, хотел ли давать это позволение, но Тэхён по-настоящему попытался последовать его совету. Поэтому, может быть, он заслуживает узнать, чем же всё-таки отличается от Вонхо.       — Хорошо. Хорошо, Тэхён, я разрешаю. Последствия произошедшего лягут полностью на твои плечи.       Тэхён кивнул, и Чонгук сам потянулся к нему.       Его губы были тёплыми. Тэхён первые секунды ничего не делал, а потом вплёл свои пальцы в его волосы, ощутив пульсацию его души — такую уютную, согревающую и непонятную.       Потом он провёл пальцами по щеке Чонгука. Она была мягкой, странно нежной. Тэхён в моменте понял, что люди сотканы из этой ласки, какой-то странной вкусности. Поцелуй напоминал процесс поедания чего-то, и он казался неожиданно приятным.       Не в той степени, где приятно равняется возбуждающему или будоражащему, а именно в той, что это словно имитация трапезы. Когда по-настоящему не можешь откусить лакомый кусочек, но можешь его облизнуть, чтобы утолить голод, почесать желудок, подразнить себя.       В какой-то степени это пытка. Потому что Тэхён не мог откусить Чонгука. Но поцелуй удивительным образом замещал этот его образовавшийся по чужому существу голод. С этой стороны человеческий ритуал теперь даже приобретал какую-то логику в глазах фамильяра.       Поцелуй был совсем иным, чем тот, неуклюжий, с Вонхо. Тэхён не умел быть неуверенным. Не умел стесняться. Его дыхание не сбивалось, а кончики пальцев не дрожали от предвкушения. И Чонгук чувствовал это равнодушие, это отсутствие каких-либо реакций.       В этом поцелуе не было самого главного — хотя бы антропоморфного подобия процесса обмена эмоциями. Люди обмениваются своими чувствами, перенимают их друг от друга, но здесь… здесь они объект изучения, то, что пытаются впитать для досконального анализа.       Это не то. Это имитация интимного процесса, но на деле он не интимный. Он просто сам в себе — процесс. Причём, пустой. Лишённый цели и смысла.       В какой-то момент Тэхён скользнул глубже, не в данные, а в само переживание, чтобы сделать какие-то выводы, увидеть разницу, прощупать её в молекулах, понять, наконец, что же здесь не сходится.       С Вонхо был трепет открытия, была сладость первого раза, когда губы учатся говорить на новом языке, было тепло от чувств, которые тот ему дарил: «я ему нужен, я ему важен, я ему нравлюсь». Тэхён не мог подарить Чонгуку эти ощущения.       С ним… было иначе.       Поцелуй не был нежным. Кот не умел быть нежным, особенно когда хотел чего-то по-настоящему, когда жаждал, когда голодал. Он впивался в губы Чонгука с такой жадностью, будто пытался добраться с помощью его рта до лакомства, может быть так, будто хотел забрать себе все те ощущения, что Чонгук когда-либо испытывал с другими.       С каждой секундой Тэхён всё больше убеждался в том, что поцелуй — это имитация пожирания чего-то очень вкусного. И это отзывалось чем-то знакомым у него в ядре. Ему было свойственно желать до чесавшихся клыков лакомство. А здесь лакомство сидит в твоих руках и позволяет себя пробовать, облизывать и даже немножко кусать.       Его язык вторгся в рот Чонгука требовательно, собственнически, и тот, вместо того, чтобы закрыться, ответил на этот напор.       Но ответил зло.       Он вцепился свободной рукой в волосы Тэхёна, и дёрнул, заставляя того запрокинуть голову, чтобы самостоятельно впиться в его губы с этим остервенением, этой жгучей обидой и даже яростью. Ему не нравилось то, что происходит, и он, специально для Тэхёна, вкладывал сейчас в этот исконно нежный, страстный и интимный ритуал те чувства, которых здесь быть не должно.       Он словно требовательно доносил: «Хотел узнать разницу? Вот она — твоя разница». Его поцелуй был полон отвращения, невысказанной претензии, и он пропитывал ими весь акт этого добровольного на первый взгляд ритуала. Чтобы Тэхён больше никогда не пытался узнать, в чём разница.       Потому что разница была во всём.       Тэхён принимал это, впитывал, пропускал через себя каждую вспышку любой тёмной и сложной эмоции. И затем Чонгук оторвался от него, тяжело дыша и продолжая сжимать его волосы в кулаке. Губы блестели от слюны, его дыхание сбилось, но не от вожделения, а от той самой злобы. Фамильяр же выглядел непоколебимым.       — Ну что? — выдохнул Чонгук. — Понял? Почувствовал? Сравнил?       Тэхён анализировал. Он сидел какое-то время молча, и его лицо было искажено чем-то, чему у него не было названия. Он не отстранялся, не пытался ослабить хватку. Он просто смотрел на Чонгука так, будто видел его впервые.       — Это… не то, — прошептал он наконец, и в его голосе прозвучала какая-то растерянность. Такая растерянность, какую Чонгук не мог бы представить ни в один из других дней. Растерянный Тэхён. Даже звучит забавно. — Совсем не то.       — Что — не то? — Чонгук задал этот вопрос саркастично, прекрасно зная, что не то. Он постарался, чтобы оно было не тем.       — С ним ты был… открыт. Там была мягкость, предвкушение, какой-то… трепет. А сейчас… — Тэхён сглотнул, и это движение было таким человеческим, таким неуклюжим, что у Чонгука что-то ёкнуло. — Сейчас ты закрыт. Ты даёшь, но не открываешься и бьёшь эмоциями вместо того, чтобы принимать их. Я чувствую твою злость и обиду, желание наказать. Но я не чувствую того, что искал. Того, что ты дал ему.       Он медленно отпустил запястья Чонгука и отстранился, садясь на край кровати. Его плечи непривычно опустились, нарушив красивую осанку.       — Так странно, — задумался кот. — Я воспроизвёл этот примитивный акт в точности, как его воспроизводят люди, но получил совершенно разные реакции. Почему? Почему твоя реакция выглядит, как реакция на насилие, а не близость?       Чонгук сел рядом. Злость ещё тлела где-то в груди, но её затягивало чем-то другим — тем самым проклятым пониманием, которое всегда приходило, когда дело касалось Тэхёна.       — Ты получил то, что заслужил своим поведением, — сказал он, но голос уже не был жёстким. — Даже если бы ты делал всё в точности так, как делал это Вонхо, оно было бы другим. Людям важен контекст. И на один и тот же стимул может следовать разная реакция. Я не могу открыться тому, кто берёт силой. Даже если я люблю его.       Последние два слова повисли в воздухе, неожиданные даже для самого Чонгука.       Это правда, он любил Тэхёна. Но совсем не так, как люди любят других людей. Иначе.       — Я не могу понять, — прошептал фамильяр. — Почему…       Чонгук видел в глазах Тэхёна смятение. И он мягко провёл ладонью по его лбу, откидывая прядки волос в сторону:       — Контекст, Тэ. Один и тот же поцелуй может вызвать как вожделение, так и отвращение. Люди устроены сложнее, мы не можем быть последовательной программой «ввода» и «вывода». Результат всегда будет разниться от множества факторов, которые ты не сможешь просчитать, даже если у тебя будет доступ к внутренней сущности человека.       — Это всё глупо. Ужасно и невыносимо глупо.       — Это уважение к себе. Реагировать по-разному на одни и те же вещи в зависимости от своего состояния — это дар, а не проклятие. Было бы не круто возбуждаться во время насилия или плохого самочувствия, приходя к одной и той же реакции каждый раз независимо от обстоятельств.       — Я… понял, в чём ошибка.       — И в чём же?       — Во мне. Вонхо видел твою плоть и структуру характера за ней, которую трактовать он мог только как человек. Я же смотрю на тебя как на… — Тэхён запнулся. — Я не знаю, как. Но мне не нужны усилия, чтобы понять твою суть. Если бы ты был книгой, то я видел бы только текст, а Вонхо понимал бы содержание. Тебе нравится человеческая обратная связь, которую я не могу дать. Ошибка в том, что я не человек. И всё, что я чувствую по отношению к тебе — голод.       Голод существа, которое всю жизнь питалось крохами чужих чувств и вдруг осознало, что может попробовать их на вкус или даже воспроизвести самостоятельно.       Чонгук промолчал, встав с постели. Затем тихо произнёс:       — Ошибка не в тебе. Ты просто другой. И учишься. Конечно, причиняя мне боль, превышая свои полномочия, но учишься. Вонхо не пришлось учиться — он родился человеком. А ты родился фамильяром. И то, что ты вообще пытаешься понять причины, следствия… это классно. Я ценю такое.       — Чонгук.       — Что?       — Я хотел бы создать правильный контекст и почувствовать то, что ты дал ему. Как ты выразился? «Дар»? Я хочу узнать. Мне не нравится, что я не получаю того, что могут получить другие. Это несправедливо.       Чонгук усмехнулся. Да, так он и представлял себе слова старого духа, который чувствует всё немного иначе. Фамильяр не сможет понять, почему он не исключительный, и будет добиваться тех «особых» чувств, которых достойны далеко не все.       — Всё зависит от того, как быстро ты научишься спрашивать. От того, что я буду ощущать. От того, поймёшь ли ты меня. Пойму ли я тебя. В нашем случае, мне кажется, то, что ты хочешь получить от меня, больше невозможно, чем возможно, потому что…       — Вонхо? А если устранить его из переменных?       — Устранить? Ты кого там устранять собрался, дурак?       Тэхён задумался. А потом сказал:       — Если не сейчас, то потом ты подаришь мне поцелуй, который станет твоим самым главным чувственным опытом.       Чонгук закатил глаза.