Осколки Небес и Обретенная Вечность

Мир, в котором обитали падшие, был соткан из вечных сумерек, шёпота ветра среди безлистных деревьев и едкого запаха озона после каждой грозы. Это был их приют, их тюрьма, их вольное изгнание. Никто не знал точной причины, по которой они оказались здесь, среди прочих отверженных. Одни шептали о гордыне, другие — о запретной любви, третьи — о слишком острых крыльях, которые не вписывались в небесную гармонию. Юнги, например, совершенно не помнил своих крыльев. Он помнил только тяжесть падения, обжигающий стыд и последующую, странно облегчающую пустоту. Юнги был воплощением этого сумеречного мира: тихий, угрюмый, с глазами, похожими на два потухших уголька, в которых иногда вспыхивали искры давней, непримиримой злости. Он жил на отшибе, в старой, разрушенной часовне, чудом уцелевшей после какой-то давней катастрофы. Её стены хранили остатки фресок, давно выцветших, но по-прежнему напоминавших о том, что когда-то здесь был свет и порядок. Юнги плевал на порядок. Он плевал на заповеди, книги, старые законы, выгравированные в памяти до того, как его вышвырнули. Ему было плевать на всё, кроме собственной тишины, его уединения и редких моментов, когда он находил какой-нибудь заброшенный музыкальный инструмент и извлекал из него звуки, полные горечи и красоты. Он мог неделями не видеть ни одной живой души, и это его устраивало. Другие падшие, блуждающие по этим землям, были либо слишком жалкими, либо слишком агрессивными. Юнги предпочитал избегать и тех, и других. У него не было причин доверять кому-либо, и тем более — привязываться. Падение научило его лишь одному: всё, что ты любишь, однажды будет отнято. Но однажды эта привычная тишина была нарушена. Впервые за десятки, а может, и сотни лет, Юнги ощутил чужое присутствие. Оно было... ярким. Слишком ярким для этого мира теней. Оно витало вокруг его часовни уже несколько дней, как назойливый, но притягательный светлячок. И чем больше Юнги игнорировал его, тем сильнее становилось ощущение. Наконец, терпение Юнги лопнуло. Он вышел из своего убежища, хмуро оглядывая окружающий пейзаж. Перед ним стоял другой падший ангел. Юнги никогда не видел его раньше. Тот был полной противоположностью Юнги. Его волосы были цвета расплавленного золота, а глаза — глубокого карамельного цвета, и в них танцевали искорки неукротимой энергии, почти радости. Он был одет в потрепанную, но всё ещё элегантную одежду, а его движения были лёгкими и грациозными, словно он вот-вот сорвётся в танец. Улыбка на его губах была открытой и немного озорной, что было неслыханной дерзостью в этом мрачном месте. Он держал в руках небольшой помятый букет полевых цветов, которые в этом мире казались почти чудом. — Привет! — голос незнакомца был звонким и тёплым, как весенний ручей. — Ты Юнги, верно? Я слышал твои песни. Юнги недоверчиво прищурился. «Слышал песни»? Он играл для себя, для мёртвых стен, для ветра. Никто не должен был слышать. Он ощутил давно забытую злость, которая медленно начала подниматься из глубины его души. — Кто ты? — прохрипел Юнги, его голос был скрипучим от долгого молчания. — И что тебе нужно? Незнакомец ничуть не смутился. Он чуть подался вперёд, его улыбка стала ещё шире. — Я Хосок. И мне, кажется, нужен именно ты. В его словах не было угрозы, лишь легкая, обезоруживающая игривость. Но Юнги давно уже забыл, как на неё реагировать. Он стоял, словно скала, неподвижный и недоступный, но что-то внутри него, нечто давно спящее, тихонько затрепетало, как птица, услышавшая давно забытую мелодию. Это был первый их разговор. И начало того, что навсегда изменит их вечность.