Осколки Небес и Обретенная Вечность

Несмотря на явное нежелание Юнги, Хосок остался. Он не стучался в двери (которых и так не было), не просил разрешения. Он просто был. Сначала он сидел снаружи, на разрушенных ступенях часовни, напевая мелодии, удивительно похожие на те, что Юнги извлекал из старого пианино. Юнги игнорировал его, зарываясь глубже в свои мысли и привычную тишину, но даже сквозь толстые стены часовни пробивался этот солнечный голос, лёгкий и настойчивый, как лучи света, пытающиеся пробиться сквозь тучи. Потом Хосок начал оставлять возле входа маленькие букеты из самых стойких цветов, что умудрялись расти в этой проклятой земле. Или странные, отполированные ветром камешки. Или просто записки с одним словом: «Привет». Юнги, находя их, хмурился, но не выбрасывал. Просто сдвигал их в сторону. Однажды, когда Юнги играл на своём старом расстроенном пианино – инструменте, который он нашёл в одном из заброшенных городов и с удивительным усердием притащил в свою часовню, – Хосок появился в дверном проёме. Он не вошёл, просто стоял, облокотившись на косяк, и слушал. Глаза его были закрыты, на губах играла лёгкая улыбка, а тело покачивалось в такт музыке. Юнги, почувствовав его присутствие, резко оборвал мелодию. На секунду в часовне повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь редким скрипом дерева. — Ну зачем ты так, хён? — голос Хосока был мягким, почти умоляющим. — Это было так... красиво. — Я не играю для публики, — огрызнулся Юнги, отворачиваясь. — А я не публика, — спокойно ответил Хосок, делая шаг внутрь. — Я просто слушатель. И мне нравится. Очень. Его искренность была обезоруживающей. Юнги не привык к такой прямоте, особенно в этом мире, где всё было искажено ложью или отчаянием. Он молчал, и Хосок, поняв, что на первый раз этого достаточно, просто опустился на пол рядом с пианино, скрестив ноги. Он не просил продолжения, не давил. Просто сидел, позволяя своей теплой ауре заполнить часть пространства, которое раньше принадлежало только Юнги. Так прошли ещё несколько дней. Хосок приходил каждый день. Иногда он сидел в тишине, иногда рассказывал что-то о своих скитаниях, о странных местах, которые он видел. Юнги не отвечал, но слушал. Его уши, привыкшие к шуму ветра и скрипу стен, начали различать оттенки в голосе Хосока: его лёгкий смех, его вздохи. Иногда, когда Юнги играл, Хосок начинал тихонько напевать или даже пританцовывать, двигаясь так грациозно, что казалось, будто он и не падший ангел, а воплощение давно забытой радости. И Юнги, несмотря на всю свою угрюмость, не мог не заметить, как в его собственной музыке начали появляться новые, более светлые нотки, те, что он считал давно утерянными. Однажды ночью, когда небо над их головами было особенно грозовым, а часовня скрипела под порывами ветра, Юнги проснулся от ощущения холода. Не внешнего, а внутреннего. Он почувствовал себя невообразимо одиноким. И вдруг, сквозь завывание бури, он услышал, как Хосок, видимо продрогший снаружи, тихо напевает его мелодию. Юнги встал, подошёл к двери и, помедлив секунду, распахнул её. Хосок сидел, сжавшись в комок, его золотые волосы были мокрыми от дождя, а глаза закрыты. Он не заметил Юнги. — Заходи, — голос Юнги был таким же скрипучим, но в нём проскользнула нотка, которую сам Юнги не мог распознать. — Промокнешь. Хосок резко открыл глаза, и на его лице расцвела такая ослепительная улыбка, что на секунду Юнги почувствовал себя ослеплённым. С этой улыбкой Хосок поднялся и вошёл в часовню, принося с собой запах дождя, свежести и что-то ещё – запах надежды, которая, казалось, давно вымерла в этом мире.